Ольга Палей – Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919 (страница 28)
– Вас повезут в Петроград, в ЧК. По дороге хорошенько стукните кулаком эту пьяную скотину, и я увезу вас далеко.
– А потом? – спросил великий князь, опасавшийся провокаторов.
– Потом, – ответил тот, – я увезу вас так далеко, что сам черт не найдет.
Этот совершенно незнакомый человек, возможно, был искренен, но это могло оказаться ловушкой, на которые большевики были большими мастерами. А кроме того, девочки остались одни, по этим причинам великий князь прекратил разговор. Наконец пьяница вернулся; он сел рядом с шофером, сразу заснул, и его тело моталось во все стороны. Не было ничего легче выбросить его наружу, но что дальше? Я подумала, что великий князь поступил правильно, не приняв предложение шофера. Я полагала, что после допроса в ЧК его освободят, потому что он не был ни в чем виноват; я надеялась, что мы в тот же день вернемся в Царское; я была абсолютно искренна, когда убеждала в этом девочек.
Всю дорогу мы держались за руки, и я внимательно слушала то, что мне советовал муж. Мы разговаривали на французском, чтобы скот, качавшийся на переднем сиденье, ничего не понял. Великий князь попросил меня написать шведскому королю Густаву IV; большевики, нашедшие в Стокгольме легкий рынок для сбыта награбленного ими, очень внимательно прислушивались ко всему исходившему из этой страны. Генерал Брандстрём, шведский посланник в Петрограде, согласился передать это письмо, и я знаю, что оно дошло по назначению; но в первую очередь великий князь с большой нежностью говорил со мной о наших девочках. Они были для него главным предметом беспокойства, его основной заботой.
– Пообещай, – сказал он мне, – что, если меня не станет, ты и Владимир (и Владимир!) будете жить только для них. Я знаю, любимая, какой тяжелой будет без меня твоя жизнь, которую ты посвятила всю без остатка мне; но обещай мне жить ради детей до того дня, когда Бог соединит нас.
Я, плача, умоляла его выбросить из головы столь черные мысли.
– Мне понадобятся все присутствие духа, все мужество, – говорила я ему, – не отнимай их у меня, милый, говоря о своей смерти. Ты знаешь, что ты и дети, вы вся моя жизнь…
На Гороховую, дом 2, мы приехали около одиннадцати. Сначала нас отвели на четвертый этаж, где некто вроде следователя, рабочий-слесарь, подверг великого князя первому допросу. Потом нас заставили пройти в другую комнату, где человек чуть менее грубого вида начал задавать вопросы.
– Угодно ли вам сказать мне, на каком основании нас подвергают этим страданиям? – спросила я.
Он кашлянул в кулак и сказал:
– Как вам известно, гражданка, времена бурные, тревожные, мы опасаемся за свою жизнь.
Смутившись своим ответом, он велел нам спуститься на третий этаж, где провел нас в большую комнату, в прошлом бальную залу, и сразу ушел. Я смотрела по сторонам: вдоль стен на скамейках и стульях сидели самые разные люди. Было много крестьян и солдат с большими мешками, схваченных при продаже или покупке продовольствия, что было строжайше запрещено коммунистическим правительством. Было несколько офицеров, в том числе один знакомый, который встал и с удивленным видом приветствовал нас. Были очень элегантно одетые женщины и девушки, бледные и смущенные. На лицах у всех отпечатались усталость и тревога. На столе, покрытом красной материей, что-то писал черноволосый курчавый еврей. Я села рядом с мужем, и мы спросили себя, сколько времени пробудем в этой невыносимой атмосфере. После нас привели еще двоих арестованных, каждого конвоировали по два красногвардейца. Потом пришли люди с мешками, начавшие вываливать их содержимое на стол. У меня глаза полезли на лоб! Драгоценности, золотые портсигары, посуда, миниатюры, обрамленные драгоценными камнями, серебряные подсвечники и канделябры – все это оказалось выложенным на покрытый красным стол. Казалось, что находишься в логове разбойников, вернувшихся с особо удачного налета. Еврей перестал писать; он брал в руки предметы, по мере того, как они ложились на стол, взвешивал в руках и откладывал в сторону. Что же касается золотых вещей, их он взвешивал на маленьких весах. Вся эта операция, обычный результат еженочных грабежей, заняла добрую половину часа.
Наконец дверь открылась и, в окружении двух красногвардейцев, вошел еще один мужчина, на сей раз блондин, с лицом, испещренным оспинами.
– Гражданин Павел Романов, – объявил он.
Великий князь встал.
– Возьмите ваши вещи и следуйте за мной.
Я взяла саквояж и хотела последовать за ними.
– А вы куда? – спросил блондин.
– Я хочу следовать за моим мужем туда, куда вы его поведете.
– Это еще что за новости?! Берите-ка свой чемодан и проваливайте.
– Но мой муж голоден, – сказала я. – Уже половина второго, он еще не обедал.
– Ладно! – сказал он, смягчившись. – Я дам вам пропуск. Отправляйтесь за едой и принесите ее ему. А о том, чтобы остаться с ним, не может быть и речи. Это невозможно.
Он подписал какой-то клочок бумаги и сунул мне в руку. Я увидела, как два солдата с шашками наголо окружили моего мужа. Я с жаром поцеловала его, а он тихонько сказал мне:
– Иди, дорогая. Мужайся.
И исчез за тяжело закрывшейся дверью…
Я спустилась вниз, а когда вышла на улицу, у меня закружилась голова. Волнения этой страшной ночи, бессонница, голод, усталость, саквояж, казавшийся мне таким бесполезным и тяжелым… Мне захотелось сесть на землю и плакать. Нигде ни одного извозчика. Я с трудом потащилась вдоль Александровского сада, через Дворцовую площадь до Миллионной, 29, квартиры графинн Нирод, где с некоторых пор жила Марианна. Она и ее муж бросились мне навстречу; оба они были в курсе наших бед благодаря телефонному звонку от девочек. Предусмотрительная Марианна приготовила обед для великого князя. Я оставила саквояж и, взяв провизию, сразу же отправилась в ЧК. Марианна хотела это сделать вместо меня, но пропуск был на имя «гражданки Палей», и я боялась, что на входе ее арестуют.
Я без проблем поднялась на третий этаж и сразу наткнулась на блондина.
– Вот обед для моего мужа, – сказала я ему, – не могли бы вы ему его отнести?
– Это не входит в мои обязанности, – ответил он, – но я вижу, что вы сильно взволнованы, и сделаю это для вас. Я дам вам пропуск для приноса еды на завтра.
– Как на завтра? – испуганно переспросила я. – Вы собираетесь продержать его до завтра? Но это невозможно! Что он вам сделал?
Он на секунду заколебался.
– Советую вам, – шепнул он, – попросить встречи с товарищем Урицким. Он один (он выделил это слово) может вам ответить.
– Но как добиться этой встречи? – спросила я. – Он был так суров со мной в марте, в момент высылки моего сына.
Он на секунду замолчал.
– Подождите меня, – сказал он. – Я отнесу обед вашему мужу и спрошу товарища Урицкого, может ли он вас принять.
– Раз уж вы так добры, – сказала я, – добейтесь также пропуска для доктора Обнисского, поскольку мой муж очень болен.
Прошло двадцать минут. Был четвертый час. Я проголодалась, и на меня навалилась огромная усталость. Наконец он вернулся с двумя пропусками и сообщил мне, что товарищ Урицкий примет нас, доктора и меня, завтра в час.
XXX
На следующий день, 1/14 августа, после бессонной ночи в слезах, проведенной в кабинете Марианны, где она поставила для меня кровать, я позвонила дочерям в Царское, чтобы они не ждали меня сегодня, но завтра мы непременно вернемся. Поскольку Урицкий согласился принять меня в час дня, я вышла задолго до назначенного времени с полным обедом для великого князя. Я без труда поднялась в большую столовую залу, шедшую вдоль красной гостиной, в которой принимал Урицкий, и голубой гостиной, где выдавали пропуска и где многочисленные машинистки стучали на машинках. В столовой зале было полно народу. Я передала одному надзирателю обед для великого князя, и через несколько минут он принес мне завязанные в салфетку вчерашние тарелки и приборы.
– Ваш супруг чувствует себя хорошо, – шепотом сказал он мне. – Передает вам привет и просит, чтобы вы добились для доктора Обнисского разрешения осмотреть его. Он не спал всю ночь.
Несколько мгновений спустя взволнованный доктор поцеловал мне руку; ожидая нашей очереди, мы присели в углу, и я стала пересказывать вчерашние перипетии. Приходили новые люди; время от времени дверь, ведущая в кабинет Урицкого, открывалась, и из нее выходил мужчина или женщина; тут же дежурный смотритель объявлял имя, и в комнату заходил новый посетитель. Прошел час, два, три. Я видела, что не только пришедшие раньше меня, но и многие из тех, кто пришли позже, уже давно ушли. Я подошла к надзирателю и спросила, когда моя очередь. Он пожал плечами:
– Не знаю, гражданка. Товарищ Урицкий сам всякий раз называет имя человека, которого хочет видеть.
Я снова села рядом с доктором, смущенная тем, что лишила его обеда и заставила потерять день. Четыре часа, пять. В половине шестого я почувствовала, как во мне поднимается глухая ярость. Я понимала, что это отвратительное существо поступает так нарочно, чтобы посмеяться надо мной, помучить меня, унизить. Наконец, в шесть часов с четвертью, когда не осталось больше никого, нас вызвали:
– Гражданка Палей и гражданин Обнисский.
Мы вошли в красную гостиную, где, сидя за столом, Урицкий что-то писал. Он поднял голову и, обращаясь к доктору, спросил резким жестким тоном: