Ольга Палей – Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919 (страница 25)
В июне 1921 года, через три года после убийства моего сына, одна добрая душа послала мне номер издаваемой в Берлине русской газеты под названием «Двуглавый орел». Жена товарища Владимира, г-жа Семчевская, находившаяся в то время вместе с мужем в Екатеринбурге, описывает визит к ним нашего сына:
«…На другой день у нашего подъезда раздался звонок. Высокий, стройный молодой человек в скромном сером костюме быстро поднялся по лестнице и постучался в нашу комнату. Это был князь Владимир Павлович Палей, сын великого князя Павла Александровича, 20-летний юноша, талантливый поэт. С тех пор как мы видели его в Петрограде, последний раз, он сильно похудел, побледнел.
Радостно встретились, уселись. Он пришел в искренний восторг от нашей довольно скромной комнаты. „Давно не приходилось мне быть в такой уютной обстановке, – мечтательно сказал он, – и, знаете, мне кажется, что и не придется больше никогда. Сейчас с нами все хуже и хуже обращаются. И особенно удручает меня то, что ни минуты я не могу остаться в комнате один, сосредоточиться. Приходится писать только ночью, когда все засыпают, так как всех нас держат в одной комнате“.
Перейдя к воспоминаниям о родных, он очень жалел, что не остался в Петрограде со своим отцом великим князем Павлом Александровичем. Вспоминая великого князя Дмитрия Павловича и великую княжну Марию Павловну, он радовался, что они за границей и в безопасности[52].
Затем Владимир Павлович рассказал нам о смерти в Киеве князя Мещерского[53], которого окружила на улице шайка большевиков и начала оскорблять. Он решил сопротивляться, но сейчас же банда набросилась на него и свалила с ног, всячески издеваясь. Последними словами умирающего было: „Да здравствует Россия. Да здравствует государь император“.
Какой-то надрыв, тихая покорность судьбе светились в прекрасных глазах князя Палея. „Жаль, до боли жаль нашу бедную Россию“, – сказал он, и глубокой грустью были полны его слова.
В это время пришли к нам барон Деллингсгаузен с женой (погибшей через несколько месяцев при злоумышленном крушении воинского эшелона вместе со своим маленьким сыном). Оба они были тоже знакомы с князем раньше. Снова радость, расспросы, воспоминания.
На маленьком столе зажгла я лампу под зеленым абажуром, приготовила чай. Тесно сдвинулись мы все вокруг стола. Такие одинокие среди все обнаглевающих врагов-большевиков, такие осиротелые, оставившие своих близких, родных в Петрограде… Как будто выброшенным за борт корабля путникам, борющимся из последних сил с побеждающей стихией, в разбушевавшихся валах мелькнула на мгновение частичка огромного, могучего, идущего неудержимо ко дну судна. Частичка Великой России… Мелькнула и скрылась. Чтобы кругом еще бес-просветнее и темнее стало…
– Кружок зеленой лампы, – сказал князь, мягко улыбаясь, – милый кружок, я долго не забуду этих хороших минут, таких редких в моей теперешней убогой жизни.
Потом он начал декламировать свои стихотворения, написанные уже после отъезда его из Петрограда и нигде не напечатанные.
Больше часа декламировал он. Изящные, нежные сонеты, овеянные тихой грустью, сменялись воспоминаниями о последних событиях в Петрограде, мрачных, мучительных. Но особенно хороши, особенно проникновенны были его стихотворения, написанные в Перми. Столько тоски, жалобы было в них, что невольно слезы наворачивались на глаза. Слезы обиды и сожаления за этот талант, гибнущий незаслуженно, стихийно. За что? – слышалось в них. За что эти нечеловеческие страдания, эта нравственная пытка и ожидание, ежеминутное ожидание убийства из-за угла?.. Вспоминается содержание самого последнего его стихотворения.
Вятка. Ночь тихая, жуткая. Узнику не спится. Воспоминания далекого, милого нахлынули на душу. А за окном мерно ходит часовой. Не просто человек, стерегущий другого по назначению, а кровный враг. Латыш.
Замолк он. И несколько минут полная тишина царила в комнате. Как будто кто-то великий, светлый сошел и был среди нас, на время отодвигая что-то темное, стихийное и неминуемое, как судьба. Как рок…
Поздно ночью провожали мы талантливого гостя. С его смертью не потеряла ли Россия одного из великих будущих поэтов? Кто знает. И невольно встает в памяти целый ряд наших русских ученых, писателей, художников, уже погибших в советской России от голода и болезней или зверски замученных…
Трогательно благодарил нас Владимир Павлович за этот вечер.
– Смотри же, приходи к нам почаще, – говорил ему мой муж.
– Да я бы рад, но боюсь, что вам достанется. Игорь Константинович оттого и не пришел сегодня со мной, что боялся вам же повредить.
– На днях же будем нас ждать, – прибавила я, – только, пожалуйста, не забудьте принести все ваши последние стихотворения, мы их будем хранить до лучших времен.
Но напрасно в назначенный час „кружок зеленой лампы“ ждал своего основателя. Его все не было. А когда встревоженный муж мой начал звонить по телефону в гостиницу, оттуда отвечали зловещей фразой:
– Только что увезли всех. Неизвестно куда.
Увезли на этот раз навсегда. Испугались все возрастающей популярности, возрастающего тяготения народа к ним…
Увезли и, чудовищно, нечеловечески надругавшись, бросили всех в глубокую шахту, забросав землей…
Еще тяжелее навис красный террор над притихшим городом. Обыски, аресты, грабежи, расстрелы…
Придет время, русский народ сам разберется в этом страшном, темном деле и накажет виновных, этих темных людей, губящих нашу Родину, нашу Великую Россию…
Грустно, больно и безысходно тоскливо. Встает в памяти бледное, одухотворенное лицо юноши-поэта князя Палея с вопросом: за что?
И вспоминаются две строчки его последнего стихотворения:
Мне пришлось на несколько недель прерваться в исполнении взятого на себя священного и тягостного долга: изложении событий, предшествовавших тем, что сломали мою жизнь. Вы, несчастные матери, потерявшие своих сыновей, геройски павших на полях сражений, вы меня поймете, вы меня пожалеете, вы поплачете вместе со мной.
Тем не менее, поскольку перед смертью я должна описать светлые образы великого князя и моего сына, я попытаюсь продолжить мой печальный рассказ.
XXVI
5/18 мая, в День святой Ирины, наша дочь получила от Владимира телеграмму с поздравлениями по случаю именин. В этой депеше он сообщал, что их переводят из Екатеринбурга в Алапаевск, маленький городок на Урале, известный своими шахтами и фабриками. Мы в тревоге ждали письма с подробностями, и письмо это успокоило наши страхи. Всех их собрали в местной школе и даже выделили небольшой огородик для обработки. Туда также привезли великую княгиню Елизавету Федоровну, вдову великого князя Сергея, убитого в 1905 году Савинковым и Каляевым, которая после смерти мужа вела монашескую жизнь, не давая соответствующих обетов. Она была святой и однажды наверняка будет канонизирована как святая Елизавета[54]. Ее тоже вначале выслали в Екатеринбург, а затем, в сопровождении двух монахинь, перевели в Алапаевск.
Во время революции великая княгиня Елизавета Федоровна продолжала работать в своей Марфо-Мариин-ской обители в Москве. У нее неоднократно бывали стычки с большевиками, которые особенно ополчились на все благочестивое и священное, однако ее спокойствие и мужество всегда брали верх. Когда весной 1918 года германцы отправили в Москву графа Мирбаха послом к Советам, что было недостойным шагом со стороны кайзера Вильгельма, они решили, что великая княгиня Елизавета, как принцесса Гессен-Дармштадтская по рождению, станет их союзницей. Граф Мирбах нанес ей визит, но она с негодованием отказалась его принять. С этого мгновения участь ее была решена. Мирбах, всемогущий при Ленине, потребовал ее высылки, и великая княгиня Елизавета тоже отправилась в изгнание.
Говорят, но я не смогла проверить этот слух, будто в Екатеринбурге она встречалась со своей сестрой и зятем. Печальная и душераздирающая встреча!
Опять же по просьбе графа Мирбаха царская семья была переведена из Тобольска в Екатеринбург. Германцы, ни в грош не ставившие подпись еврейских большевиков, хотели, чтобы император своей рукой подписал позорный Брест-Литовский договор. Оклеветанный император предпочел жуткую смерть подобной измене союзникам. Какой пример для тех, кто ведет переговоры, устраивает обеды и радушно жмет руки гнусным цареубийцам…
В Алапаевске великую княгиню Елизавету поселили в той же школе, что и остальных. Ей выделили комнату, которую она разделяла с двумя своими монашками. Иоанн с женой занимали одну комнату, его братья, князья Константин и Игорь, другую, а великий князь Сергей Михайлович попросил поселить его вместе с Владимиром. Он был добр и по-отечески относился к нашему сыну, который писал нам:
«Если бы вы знали, мои дорогие родители, как плохо все знают моего дядю Сергея! Какая прекрасная душа, какой ум, какая память, какая культура! Если бы вы знали, как он мне помогает в моей драме о Лермонтове! Он сообщает мне сведения о нравах и обычаях Кавказа, говорит со мной открыто, и я теперь знаю, что этот человек с холодным и высокомерным видом на самом деле добр и всю жизнь был глубоко несчастен».