Ольга Палей – Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919 (страница 12)

Должна признаться, я не хотела уезжать. Тем не менее, чтобы заставить великого князя решиться на отъезд, я попросила всесильного Керенского о встрече. Он ответил с извинениями – единственный раз он был вежлив, – что слишком занят, чтобы приехать ко мне, но примет меня в царскосельском Большом дворце. Изрядно волнуясь, я вошла в покои, в которых прежде жили министр Двора граф Фредерикс и его жена, которую я часто навещала. Меня принял и проводил в кабинет кто-то вроде адъютанта, с длинными прилизанными волосами, пенсне на носу и флюсом, который он прикрывал платком сомнительной свежести. Я прождала пять минут. Наконец явился Керенский и фамильярным и развязным тоном предложил мне садиться. Это был тип министра, который так остроумно описали в «Короле» Робер де Флер и Кайаве[42]. Я немедленно изложила ему цель моего визита.

– Я пришла, сударь, – сказала я ему, – просить вас отпустить нас из России: великого князя Павла, наших детей и меня.

– Отпустить, – резко повторил Керенский. – А куда вы поедете?

– Во Францию, где у нас есть дом, друзья, где еще можем быть счастливы…

– Нет, – ответил он, – я не могу отпустить вас во Францию. Что скажут Советы солдатских и рабочих депутатов, если я выпущу великого князя… бывшего великого князя, – поправился он, – такого значения? Вы можете ехать на Кавказ, в Крым, в Финляндию, но не во Францию.

– Значит, мы вам нужны? – спросила я.

– О, лично я немедленно отпустил бы вас, но что скажут Советы?

Я хотела встать, но он удержал меня и начал длинную речь против самодержавного режима, при котором будто бы было совершено множество преступлений и несправедливостей… У меня была единственная мысль: поскорее расстаться с этим скучным персонажем и больше никогда, никогда с ним не видеться…

Моя старшая дочь уехала, огорченная тем, что приходится нас покинуть; она тоже любила свою родину, свой дом, однако понимала, что оставаться становится опасно. Я увидела ее снова лишь в ноябре 1919 года, в Париже, через два с половиной года после бедствий, разбивших мне сердце и сломавших мою жизнь…

29 мая я попросила нашего друга Михаила Стаховича помочь мне спрятать в Гельсингфорсе, в Финляндии, шкатулку с дорогими украшениями и ценными бумагами. Став после революции генерал-губернатором Финляндии, он имел возможность оказать мне эту большую услугу. Итак, он увез меня в своем специальном вагоне, и я до сих пор с благодарностью и признательностью вспоминаю про те три дня, что провела в его генерал-губернаторском дворце.

Михаил Стахович играл важную роль в деятельности земств и Государственного совета. Талантливый оратор, «октябрист по партийности», он желал больших свобод и ответственного министерства. В силу этого он оказался в рядах оппозиции. Поскольку он часто навещал нас в Царском до революции (и очень часто после), императрица мне однажды сказала:

– Вы моя подруга, однако видитесь со Стаховичем и Маклаковым (накануне Стахович привез Маклакова на ужин).

– Мадам, – ответила ей я, – у вас нет друга преданнее меня. Стахович вам не враг; но, чтобы быть в курсе, надо встречаться с новыми людьми, слышать звон разных колоколов.

Действительно, Стахович был в курсе положения на фронтах и в тылу. Нам нравилось слушать его рассказы, поскольку это ясный ум, золотое сердце и большой патриот.

В апреле 1917 года, когда массовые убийства в Финляндии прекратились, Керенский предложил Стаховичу пост генерал-губернатора Финляндии. Хотя это означало войти в состав Временного правительства, из членов которого он уважал только князя Львова, по поводу которого мы никогда не придерживались единого мнения, Стахович счел своим долгом согласиться и оставался в этой должности до тех пор, пока сосуществование с Советами не стало невыносимым. В начале августа он вернулся в Петроград и незадолго до падения Керенского был назначен послом России в Испании, в то время как его товарищ Маклаков был назначен послом в Париж. Этот последний до сих пор там и, как кажется, занимает если не должность посла, то помещение посольства…

XII

Однажды, в конце апреля, французский посол попросил нас о встрече. Распространился слух о его скором отъезде, и этот отъезд друга нас очень огорчал. Действительно, он приехал проститься с нами. Его положение становилось мучительным. Все, что его окружало, вызывало у него глубокое возмущение. Г-н Палеолог рассказал нам, что даже Альбер Тома – воинствующий социалист, – вернувшись с фронта, где увидел лишь дезертирство, беспорядок, неповиновение, а в тылу грубость и грязь, сказал ему, падая на диван:

– То, что здесь происходит, ужасно.

– Нет, нет, – с жаром продолжал посол, – со времени представления в Мариинском театре, где меня заставили пожать руку Кирпичникову, я почувствовал, что мне здесь больше не место.

Кирпичников был первым солдатом, который поднял восстание среди гренадеров, убив нескольких невооруженных офицеров…[43] и вот такого зловещего героя Временное правительство решилось представить послу; послу, которого император Николай II обнимал со словами:

– В вашем лице я обнимаю мою дорогую и благородную Францию.

Г-на Палеолога сменил г-н Нуланс, с которым я имела удовольствие познакомиться лишь в 1921 году в Париже, потому что в тот момент, о котором я рассказываю, мы больше не выезжали из Царского.

Так прошли май и июнь 1917 года. Хотелось бы найти, о чем рассказать, но не происходило ничего, за исключением несуразностей режима Керенского, внушавшего всем глубокое презрение. Он назначил себя военным министром и министром-председателем. Он юлил, выезжал на фронт, произносил там речи, возвращался, снова произносил речи, ездил в Москву или Севастополь, куда его вызвал бунт матросов, и производил впечатление белки в колесе. Борис Савинков занимал пост товарища военного министра вплоть до дела Корнилова, когда, порвав с последним, был назначен генерал-губернатором Петрограда.

Тем временем Ленин не ограничивался разговорами. Он действовал почти в открытую, и его приверженцы с каждым днем становились все многочисленнее. Керенский, ослепленный своей воображаемой славой, больше ничего не видел и не слышал. Не отказывая себе ни в каких капризах, он поселился в Зимнем дворце и спал на кровати императора Александра III. Этот возмутительный жест создал ему новых врагов, в дополнение к уже имевшимся. Владимир написал по этому поводу язвительную сатиру в стихах, озаглавленную «Зеркала», в которой клеймил Керенского в убийственных выражениях. Министр иностранных дел Терещенко получил приказ выслать моего сына из Петрограда. Не знаю, почему этот проект, который мог бы, возможно, спасти ему жизнь, не был осуществлен.

Многие монархисты начинали желать прихода к власти Ленина и его большевистской банды только ради свержения ненавистного Керенского. Они исходили из принципа «Чем хуже, тем лучше». Наконец 4/17 июля большевики «попробовали свои силы», атаковав Временное правительство, но в этот раз их атака не имела успеха, потому что массы, хотя и развращенные, еще не дозрели до большевизма.

Советы солдатских и рабочих депутатов, перед которыми трепетал Керенский, удалили с фронта способных командующих, несмотря на то что те признали Временное правительство. Слишком много признаков указывало на то, что Керенский был не более чем болтливой марионеткой, двигающейся только потому, что Советы дергают ее за ниточки… Он задумал сформировать женский батальон, большая часть которого погибла в октябре в момент захвата власти большевиками, в то время как сам вдохновитель удирал в автомобиле секретаря посольства США.

Город Кронштадт у входа в петроградский порт, где с самого начала революции совершались жуткие преступления, первым признал власть Советов и сообщил Временному правительству, что стал «отдельной республикой». Поэтому, когда 4 июля попытка Ленина и Бронштейна-Троцкого провалилась, именно в Кронштадте они собирались укрыться, где сосредоточились самые подонки населения. За несколько дней до того генерал Петр Половцов[44], посчитавший своим долгом служить Временному правительству и занимавший в то время должность командующего войсками Петроградского военного округа, предложил Керенскому арестовать двух главных зачинщиков; но Керенский великодушно отказался; так что именно он главный виновник установления в России большевизма.

В четыре часа утра 4 июля я услышала стук в дверь. Я узнала голос моей дочери Марианны Дерфельден, которая просила меня открыть как можно скорее. Я отдернула плотные шторы в спальне, которую сразу же залило солнце; открыла дверь и увидела дочь, белую, как саван, и еще более красивую, чем обычно.

– Мама, – сказала она, – скорее одевайся, так же как великий князь, Мари, Владимир, девочки и Митя (барон Бенкендорф, старый друг, проводивший у нас лето). Вы должны немедленно покинуть Царское…

Внезапно разбуженные, мы, ничего не понимая, терли глаза.

– Почему? Что случилось? Почему ты примчалась в четыре часа утра? Зачем эти два авто, которые производят адский грохот?

– Одевайтесь скорее, все, умоляю, – повторила Марианна. – Большевики идут на Царское; получив подкрепления из Кронштадта и Петергофа, они хотят начать наступление на Петроград отсюда.

Это объяснение выглядело неправдоподобно. Если большевики шли из Петрограда в Царское, то мы рисковали встретить их по дороге и броситься в пасть к волку! Но Марианна была так решительно настроена увезти нас, а наша молодежь так обрадовалась возможности что-то сделать, несмотря на страх, что мы вывели наш автомобиль и с двумя другими, ожидавшими нас, помчались колонной. Куда она нас везла? Мы узнали это только по дороге. Она рассчитывала укрыть нас на день-два у одного богатого нефтеторговца, г-на М. Тот принял нас по-царски, но великому князю и мне было не по себе. Поэтому к вечеру, видя, что, несмотря на несколько выстрелов и проход нескольких воинских отрядов, все спокойно, мы настояли на возвращении в Царское, где, между прочим, царило полнейшее спокойствие.