Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 9)
И да, в соседнюю кабинку входят, – слышится лязганье вешалок, с размаху посаженных на крючок.
– Ма-ам! – звучит нетерпеливый детский голосок – совсем рядом, по другую сторону шторки.
– Да отцепись ты! – раздражённо гаркает женщина. – Стой там! Здесь и так тесно!
Ох уж эти дети, обожающие заглядывать в чужие кабинки!
– Закончим после, – шепчет мужчина, застёгивая ремень.
Соня сползает по зеркалу, оседает на пол.
Глубокие следы от зубов ещё долго не сходят с её руки.
Сумеречный воздух пахнет фисташками. Мутные лужи разливаются по земле, перетекают в ручьи и с водоворотами исчезают в решётках ливнестока. Дождь закончился.
Здание театра огромно, вход обозначен внушительными колоннами. Потоком заходят люди – все степенные, важные. Многообещающий джаз зовёт.
Мужчина уходит к кассе, а Соня изучает торжественную театральную лестницу и высоченный потолок.
– Растудыть твою в качель! – слышится восторженное сзади. Голосок мурчащий, будто из мультика.
Соня тревожно озирается. Никого нет, только двое пожилых людей неподалёку степенно изучают программку, да билетёрши приветливо кивают входящим в зал. Соня потирает висок, морщит лоб:
– Ерунда какая-то.
Возвращается мужчина быстро:
– Нам достались места в последнем ряду.
– Поцелуйном? – Соня ёжится и смущённо тянется к его губам.
– Пойдёмте, – говорит он, игнорируя её порыв. – Сейчас уже всё начнётся.
…Их места находятся за круглым столиком из тёмного дерева, который стоит на открытом возвышении в ряду таких же. Скатерти нет. И никаких ни перил, ни перегородок – ничего такого, что могло бы спрятать от посторонних глаз.
Едва они успевают сесть, как в зале меркнет свет. Вот и начало.
Далеко внизу на сцене разворачивается действие: надрывно поёт саксофон – атрибут романтической, но неизбежно фатальной любви. В тему вступает пианист, с лёгкостью извлекая из клавиш кремового рояля меланхоличный джаз. Ведущий воодушевлённо рассказывает о жизни какого-то музыканта.
Соня ничего этого не слушает. Тонкие трусики, надетые по случаю похода в театр с непривычки жмут, кружева щекочут кожу, и тело жаждет избавления – и от одежды, и от тяжёлого томления там, внизу. Зрители смотрят на сцену, захваченные сюжетом, – почти все их лица приходятся в профиль. Мелькнув острыми локтями, Соня неуклюже высвобождается из куртки и кладёт её себе на колени, невольно демонстрируя миру новое платье.
Щёки становятся пунцовыми.
Мужчина сидит так близко. От него исходит тепло и пахнет вечерним лугом, – нагретым за день, благоухающим… И тонкие нотки чистого пота. И что-то ещё такое… Она сжимает его горячую ладонь и, прерывисто дыша, медленно проводит её прямиком к себе, под куртку и платье.
Как только его пальцы касаются колена, тело судорожно деревенеет, а пространство перед глазами вздрагивает и плавится, подобно воздуху в раскалённой добела пустыне. Рука движется вверх, скользит по шероховатому капрону, переступает, слегка запнувшись, через кружевную резинку и, коснувшись кожи, замирает.
Миражом, выплывающим из мутной ряби, перед ними возникает официантка.
– Меню? – предлагает она, кротко улыбаясь и протягивая пластиковую книжечку.
Соня закусывает губу, неотрывно глядя на сцену – её мелко колотит. Мужчина дружелюбно отвечает:
– Нет, спасибо. Ничего не нужно.
Девушка понимающе склоняет голову и уходит обслуживать остальных. А его рука – горячая, сильная – остаётся…
«
Соня сжимается, садится на стуле ровно, шепчет:
– Давай потом!
Тут же объявляют антракт, и мужчина с усмешкой говорит:
– Помою руки и вернусь.
Ничуть не смутившись, что всё его желание отчётливо выпирает под ширинкой брюк, он встаёт и уходит. Соня изображает безразличие – получается плохо.
Тут случается странное: под стул шустро ныряет что-то чёрное, упруго коснувшись её ноги длинным хвостом! Соня, ахнув, смотрит вниз, озирается по сторонам – никого!
Заглядывает под стол – пусто!
– Мистика какая-то…
Мужчина возвращается, от его рук пахнет земляникой. Соня ёрзает на стуле, от чего тот скрежещет ножками о паркет.
– Леди, Вы как?
Она зябко ёжится:
– Показалось…
Начинается второе действие, – ведущего нет, скрипка виртуозно играет джаз. На этот раз пространство ярко освещено, но мужчину это не останавливает: рука уверенно проникает Соне под платье, палец поддевает резинку трусиков.
– Не надо, – шепчет она, прижимая к коленям куртку и безрезультатно отпихиваясь. – Давай потом…
Он штурмует увереннее, и она, пылая пунцовым румянцем, сдаётся. Скрипка на сцене стонет и рыдает вместо неё, а он проникает всё глубже, в самый жар. А дальше просто держит там пальцы, и куртка ползёт с колен, и Соня следом, со стула.
– Давай… потом… – шепчет она на выдохе, умоляюще. Под ключицей дико колотится сердце.
Жизнерадостный ведущий объявляет конец, актёры выходят кланяться, а зрители бурно аплодируют.
– Бравò! Бравò! – безостановочно скандируют слева.
Рука мужчины ныряет в самую глубину, – так что Соня тоже вскрикивает, – и плавно ускользает, оставляя её.
Он хлопает вместе со всеми – неторопливо, задумчиво, – а затем прижимает ладонь к лицу так крепко, словно человек, который пытается сдержать эмоции, чтобы не разрыдаться, – а на самом же деле просто нюхает пальцы.
Соня одёргивает платье, кутается в куртку. Лицо горит, и ещё больше полыхает там, под платьем, в промокшем насквозь белье, источающем пьянящий аромат. Главное – не смотреть по сторонам. Люди гремят стульями, поднимаются с мест, широким потоком идут на выход. Та женщина, справа, теряется в толпе.
– Пойдёмте, – говорит мужчина, вставая.
– Сейчас… сейчас… – она глупо улыбается, до последнего ожидая, пока основной поток людей просочится сквозь двери.
…На улице темно и пахнет, как в пещере: камнем, мхом и солоноватой прохладой.
– Стойте, леди, – мужчина увлекает Соню в цветочный магазинчик, оказавшийся рядом.
Внутри уютно; тонко горчат хризантемы. Продавщица зыркает на вошедшую парочку, расплывается в дежурной улыбке.
– Выбирайте, – говорит мужчина Соне, указывая на пластиковое ведро, в котором полыхают солнышками герберы.
Двумя пальцами она поддевает одну под венчик, осторожно вытаскивает:
– Вот. Люблю, когда они не проткнуты проволочкой. Эти как раз такие.
Мужчина расплачивается. Продавщица продолжает улыбаться и дальше, только мягче и конкретно ему, – и от этой чужой теплоты Соне делается дурно.
Могла ли тогда она знать, что эта, вторая гербера от него будет для неё и последней?