Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 79)
Открытый, без дверей и перегородок клозет. Прямо из коридора можно видеть, занято там или нет. Унитаза три – все в засохшем говне и грязи.
Буйных кладут в одиночку, привязывая ремнями к кровати, – кровать привинчена к полу. Горластым или упрямым делается укол, уносящий в иную реальность, где всё двоится, троится, плывёт, – и жизнь превращается в существование: поспал, поел, сходил в туалет. Поспал, поел, сходил…
Соня оказывается и горластой, и упрямой, и буйной. Точно дикая кошка, она клацает зубами, кидается и шипит. Сопротивление задавливают в первый же день – быстро, профессионально.
«Вяжи!»
Её тащат волоком, растрёпанную и вспотевшую, одетую в белую рубашонку, которая задирается, обнажая следы от глубоких расчёсов. Наступают на волосы. Переволакивают через порог так, что она стукается головой.
Они привязывают её ремнями к кровати в пустой палате, продуваемой сквозняком. Ни одеяла, ни хоть какого-то захудалого пледика, – вокруг только леденящее, оглушающее пространство. Ремни, как верёвки в шибари-клубе, выключают разум, опустошают голову и этим дают покой, но временный, пока холод не продерёт до костей. Холодно, холодно… Как же холодно, мамочки…
Зойкина рожа, – глаза блестят, закусила губу, – появляется из тумана. Как всегда, ей поручили снять украшения и подстричь новенькой ногти, чтобы Соня, когда придёт в себя, не нанесла себе ещё больших увечий. Зойка трогает ключ на шее, тянется снять, но на эти прикосновения Соня пучит глаза и стучит зубами, упираясь затылком в тощий матрас. Она хочет кричать, но голоса нет, – только сипение, будто голосовые связки вырезали под корень.
Укол, и Зойка почти справляется – тупыми ножницами откусывает твёрдые, словно камень, ногти, ломает их, матерится. Потом забирает свободно ключик.
…Пить не дают. Вода – в туалете есть, из-под крана.
Алюминиевая ложка в тарелке с сопливой овсяной кашей, – и такой же кисель сейчас должно быть течёт по венам – серый, склизкий, разбавленный нейролептиками.
Разбитая чашка. Соня режет себя осколком, желая увидеть живую кровь, – торопливо, боясь не успеть; боясь, что опять отберут.
Отбирают…
– Открывай! – Зойка хватает её за подбородок, чтобы проверить: проглотила таблетку? Нет?
Пальцы воняют рыбой. Соня отпихивает её, получается вяло.
«Вяжи!»
Под лопатками жёсткий пол. Тяжесть тел, навалившихся сверху. Её душат подушкой, и она вцепляется в наволочку зубами, рвёт её, ветхую, и оттуда сыплются затхлые перья, забивая и рот, и нос. Всё вокруг покрывается белым, подушковым снегом.
Укол. Тело больше не слушается. Наступает бессилие и сонливость. Они сохраняют её живой. Они топчутся по колено в чужом безумии, точно в грязи, и абстрагируются от боли.
Снова вязки и холод.
Дайте уже умереть. Дайте. Уже. Умереть.
Укол. Ремни уползают с тела, точно живые змеи. Соня забирается под кровать. Изо рта текут слюни, взгляд становится безучастным. Отсюда видно, как в коридоре дурочки моют пол.
Потом она доберётся до туалета, будет справлять дела, вытирать себе зад, а они встанут напротив и скурят заслуженную сигаретку – одну на двоих, – не сводя с неё отрешённых глаз. Большего унижения сложно себе и представить.
Так и проходит год.
Глава 52
Удар!
Соня лежит на кровати, поверх одеяла. Спит ли, нет, – глаза закрыты. К ней подходит женщина-врач, трогает за плечо:
– Идём со мной.
Смотрит с сочувствием. У неё белоснежный, выглаженный халат с двойным голубым воротничком. Соня поднимается и идёт. Двигаться тяжело, будто больница по пояс затоплена киселём.
Вот и дверь в кабинет.
– Входи.
Внутри сидят люди, тоже в халатах, – психиатрическая комиссия. Уже с порога смотрят оценивающе, в шесть внимательных глаз. Соня переключается на глиняные фигурки, которые стоят тут повсюду. Бесформенные монстры с дырками вместо глаз… Примитивные поделки… Целый ряд одинаковых слоников, будто наштампованных на машинке. Она цепляется взглядом за дракона и кошку с человечьим лицом, слепленных ею около года назад. Шагает, теребя край растянутой, выцветшей – когда-то сиреневой – кофты. Садится на краешек стула.
Таблетки изменили её. И без того бесцветный взгляд погас, движения стали заторможенными, походка отяжелела. Лицо опухло и превратилось в маску, потеряв выразительность. Когда-то обритые волосы отросли до короткого ёжика, похожего на мальчишеский. Большую часть времени она безучастно спала.
…Соню опрашивают. Голоса у них вкрадчивые, осторожные. Она отвечает спокойно. Да, ни кошкодев, ни Драконов нет, – это была фантазия, и она больна. А сейчас всё хорошо. Да, она вела себя безобразно и демонстративно. Нет, голоса она больше не слышит. Да, она знает, что надо принимать таблетки по часам – все эти три препарата – и навещать психолога. Нет, она больше не порежет себя.
– Да, я почувствовала эффект, – устало говорит им Соня. – У меня больше нет друзей. Спасибо.
И её, недолго посовещавшись, выпускают.
– Вот, твоё, – добрая врач протягивает ей балахон, на котором болтается картонная бирка. Там написано имя-фамилия Сони и дата, когда её загребли. Женщина помогает его надеть.
Балахон пахнет смородиной, свежим сеном, парным молоком и коровой, – так пахнет, должно быть, счастье.
На дворе давно уже лето, – очередное серое лето. Никакого истошно зелёного цвета нет и в помине, да и было ли это? Ириска, вероятно, сто раз уж вернулась домой со своих морей.
В поношенной одежде, доставшейся в больнице – что нашли, то и дали, – Соня похожа на пугало: из-под бордового балахона колоколом торчит белая юбка, тапочки стоптаны, а розовые гольфы, доставшиеся ей от той девушки, что пела под одеялом, поочерёдно сползают. Однажды днём обнаружилось, что та лежит и молчит. Оказалось, что умерла. После смерти она улыбалась.
Люди шарахаются от Сони, хихикают, отдельные пялятся. В их глазах есть страх перед её безумием, вынуждающий чувствовать себя неизлечимо больным изгоем. Торопливым шагом она идёт прямиком к реке и там отыскивает пещеру, вход в которую густо зарос бурьяном. Внутри – темнота, запустение и прохлада. И никого. Соня щупает стены, ныряет руками в сырой песок. Ни зги не видно. Нет ни цепи, ни ошейника, снятого ею когда-то. Она долго сидит в тишине, нарушаемой стуком сердца, редкими бульками капель да писком летучих мышей, висящих под потолком.
– Получается, я всё придумала. И Виду, и Глор… Как же так?
Глор пропала с первых же дней, и Виды вот тоже нет, – одно бессилие и всепоглощающее желание спать.
Соня идёт к общаге, к подъезду подходит затемно. Она опускается на ступеньки крыльца и утыкается в колени лицом.
По разорванным облачным клочьям зловеще плывёт луна, то окунаясь в чернявую глубь, то выныривая обратно. Холодный туман обволакивает, обнимает. Слышится говор и шорканье ног. Пиликает домофон. Громыхает железная дверь.
Люди идут домой. Люди включают свет и прячут его ото всех за плотные шторы. Они будут готовить свой ужин, шутить и рассказывать, как прошёл день. Будут делать с детьми уроки и гладить кота. Лягут спать, он обнимет её со спины.
А эти тапки натёрли ей ноги, и юбка пахнет лежалым бельём.
Соня заходит в подъезд и отыскивает у чердачной двери спрятанные ключи. В унылой комнате – слава богу, нетронутой, разве что ворох квитанций скопился под дверью! – она запирается, без воды проглатывает таблетки и плашмя, не раздеваясь, валится на кровать.
Врач говорила, что пропускать приёма нельзя.
Лекарства вырывают из жизни недели, заменяя их сном. Ночью Соня зовёт Глор, просыпается на мокрой от слёз подушке, целыми днями таращится в стену. И однажды утром случается странное, – проснувшись, она открывает глаза и обнаруживает перед носом дохлую мышь. Её переднюю часть.
– Глор? Глор!
Соня вскакивает, озирается по сторонам. Вокруг никого.
Она кидается к окну, распахивает его, и тёплый воздух врывается в комнату, – пахнет спиленными деревьями и мокрой землёй. Скривившись, двумя пальцами Соня берёт мышиный трупик, – шёрстка мягкая, точно бархат, – и вышвыривает в окно. Снизу звучат ругательства. Соня сконфуженно ойкает. Гольфы съезжают гармошками, и она стаскивает их, а затем полностью переодевается. Выбрасывает в мусорку всё больничное.
Во дворе царит душный август, вышагивают по газонам голуби, сердитый дворник метёт асфальт, поглядывая на дом.
Соня идёт к железке: мимо церкви, бухих бомжей и цыганок с кучей черномазых детей, мимо серой травы на обочинах и людских разговоров по сторонам, мимо светофоров и магазинов. Женщина ведёт за руку девочку, и Соня огибает их, обгоняя. В тени лежит лопоухий пёс с огрызком верёвки на шее и, вывалив язык, провожает её долгим взглядом.
Точно у границы миров, Соня тормозит у поребрика.
– Глор! – кричит она по сторонам. – Глория! Где ты?
По дороге несутся машины.
Воздух раскаляется добела, в голове раздаётся звон, издалека слышен топот цокающих копыт. Асфальт на дороге покрывается сеткой трещин и разом проваливается вниз, образуя пропасть. Оттуда идёт туман: клубится, тяжёлой дымкой выползает наружу, окутывает лодыжки.
– Глор! – надрывно зовёт Соня и делает шаг в пропасть.
Дальше всё случается разом: собака с утробным воем кидается за невесть откуда взявшейся кошкой, которая выскакивает из-под Сониных ног прямо под колёса летящей машины.