Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 52)
Четвёртую сигарету Соня втыкает в снег, – огонёк, пшикнув, испуганно гаснет.
– Как я не увидела, что снова вляпываюсь? – хмыкает она. – И эта моя открытость… И как тяжело становиться бывшей, Глор… И быть проигравшей – тоже!
– Малыш! – Глория забирается к ней на колени, тыкается носом в живот, и Соня отмечает, что та изрядно вымахала в размерах. – То, что ты была откровенна с ним – это не слабость. Наоборот, в этом сила твоя и мощь.
Глор забирается в пуховик, – голова выныривает поплавком между полурасстёгнутой молнией и воротом свитера.
Вдали раздаётся гул электрички.
– Пойдём, – Соня встаёт, закидывает сумку на плечо и подхватывает выпадающую снизу Глор – такую увесистую, что её приходится придержать, точно беременный живот. – Когда ты успела так вырасти?
Отходит от дороги подальше.
Поезд, гремя вагонами, проносится мимо, – потревоженный снег взмывает клубами, закручивается спиралями и оседает, поблёскивая в свете ночных фонарей.
Глава 35
До общаги Соня добирается глубоко заполночь. Тихонько, на цыпочках идёт по коридору, проникает в комнату.
Тусклый свет лампы разжижает сгущённый сумрак, и размытые тени, точно полчища уродливых чудищ с шорохом расползаются по углам, чтоб теперь наблюдать оттуда.
Если не двигаться, то можно заметить, как они шевелятся, и чем больше уговариваешь себя не прислушиваться, тем отчётливее становится их пугающий шёпот. Главное – не подавать вида, иначе эти монстры, затаившиеся в ночи, почуют страх и набросятся скопом.
– Ты мертва-а-а, мертва-а-а, – шуршит свалявшаяся за плинтусами пыль.
– Со-о-оня… – колышется паутина под потолком.
– Умри-и-и, – протяжно воет коврик, и узор на его поверхности размывается, закручивается воронкой, увлекая в чернильный омут.
– Вас нет, идите к чёрту! – взвизгивает Соня, кидаясь к коврику и запинывая его бесформенной кучей к стене так яростно, что тараканы бросаются врассыпную.
Она подбегает к окну, прижимается горячечным лбом к стеклу и мимоходом натыкается взглядом на стоящую на краю подоконника герберу. Сдавшись перед искушением очередного морального суицида, она берёт из вазы цветок и в упор разглядывает его.
– Получается, я была у него временной. Пока Ириска в отъезде.
Онемевшие от мороза пальцы отогреваются, и подушечки колет, словно от ударов кинжалом.
Воспоминания разворачиваются подробными сценами, обрастают деталями, процарапывают всё её мясокостное, чуткое существо, обрушиваясь невыносимой по своей огромности лавиной боли.
То, как виртуозно он её обесценил, как всё это время держал в неведении и использовал, будучи допущенным в самые тайные уголки души, – всё это вынуждает сейчас изнывать от обиды и созерцания иллюзий, рухнувших одномоментно. Теперь, в пустоте, посреди руин и бетонной пыли, осевшей поверх разломанных в хламину плит, она стоит абсолютно одна, вцепившись в цветок, точно в арматурину, торчащую из обломков, чтобы только продолжать быть причастной к миру с его абсолютным земным притяжением.
Боль накатывает, пульсирует в диафрагме, душит спазмами, распухает, с лёгкостью давая понять, кто здесь воистину главный.
– Со-о-оня… Со-о-оня… – шумит отдалённо в ушах.
Паника ширится.
Ещё чуть-чуть, и её хрупкое существо с герберой, зажатой в руке, погребёт под плитой осознания – от того, как наивно она поступилась главным, предала свою суть, упустила время и страдала там, где не стоило даже быть. Мысли режут осколками голые нервы.
– Детка, просто дыши, – Глор появляется рядом, упруго трётся щекой о костяшки её кулака, от чего цветок трясётся в каркасе из проволоки, осыпаясь сушёными лепестками. – Сдайся боли.
Другого выхода нет. Если раньше она могла сдерживаться и терпеть, то сейчас навалившаяся громадина так велика, что ещё чуть-чуть, и её раздавит в лепёшку.
Она делает вдох, заставляет себя расслабиться и… позволяет боли случиться, – иссякшая, измождённая перед силой её проявления.
Ураганная волна накрывает её с головой, швыряет безвольной тряпкой в оглушающий шторм, будто она, разбежавшись с крутого обрыва, нырнула в прорубь с высоты и под грохот огромного водопада, и это оказывается неожиданно классным, настоящим и в чём-то даже невероятно весёлым переживанием, – в разы круче, чем привычное пугливое сдерживание, чем попытки задавить и обесценить боль! Вместо убивающего о поверхность удара, она окунается в неведомую доселе стихию, и вместо воды в её лёгкие струится кристально чистый, переполненный жизнью и свежей прохладой свет. Море выплёвывает Соню на берег и обрушивается на голову тонной солёной воды. Искрящийся, бурный поток промывает тело насквозь, извлекая из глубины скопления непрожитой древней боли.
– О-о-о! – закатив глаза, Соня валится на кровать, и сухой цветок с шорохом падает из руки, стукается об пол.
Ультрамариновым куполом над ней нависает небо, – на берегу наступает затишье и мёртвый штиль. Набегающие волны взбивают недолговечную пенку. С места на место перебегают, семеня палочками-лапками, белые чайки. Умиротворяюще картавя, катается галька под бирюзовой водой: хр-р-р… хр-р-р…
Соня лежит на животе, у кромки. Мелкие медузы едва ощутимо щиплют её за лодыжки, водоросли щекочут, ощупывая бока.
– Мо-о-оре, – поёт она еле слышно, и дыхание пахнет чурчхелой, а воздух – нагретой солью и чуточку йодом.
Море причудливыми полукружиями гуляет по прибойной линии, вылизывая берег и обнажая шершавые бока пустых рапановых раковин. Соня зарывается пальцами в придонный ил.
– Я – это мо-о-оре.
У неё счастливый, немного припухший вид: волосы на голове, просоленные ветром, закручены в дредастые косички; кожа отливает золотистой бронзой. Деловые крабики то колупают слизистые водоросли на поверхности камней, то испуганно ныряют в тёмные расщелины между ними.
Со стороны слышатся неторопливые шаги, – ровно похрустывает гравий. Соня лениво поворачивает голову и видит бабушку, подарившую ей когда-то свой балахон и волшебный ключ. На ней длинное платье, глиняные бусины и платок, всё так же завязанный вокруг головы – с хвостиками и узелком сверху. Она идёт так грациозно, будто танцует, и улыбается с такой нежностью, что хочется уткнуться в её тёплые ладони лицом. Чёрно-белая собачка, перебирая короткими лапками и вывалив язык, радостно бежит впереди, и бабушка добродушно произносит, обращаясь как будто к ней:
– Море… оно исцеляет.
И они удаляются по тропинке, бегущей между камнями в гору.
Соня открывает глаза и вновь попадает в комнату. На кровати, натаптывая из одеяла гнездо, сосредоточенно топчется Глор.
– Нашла же ты время – нассала в ботинки, – Соня посмеивается. – Не стыдно?
– Нет, – отвечает Глор, пожимая плечиком. – Совесть меня не гложет. Но если бы гложила, или как там… Глодала… Обгладывала… Да тьфу ты! Где бы уже пожрать-то нормально?!
– У них так принято – иметь несколько Нижних сразу, – ворчит Глория, традиционно читая её мысли даже сквозь чуткий сон. – Это называется полиамория57.
– Нет… Это какой-то запредельный, заполярный песец, – отвечает ей Соня шёпотом, отрываясь на мгновение от дневника.
– Нельзя ли думать потише? – ворчит Глория. – Я тут пытаюсь уснуть…
Соня подбирает с пола цветок, на вытянутой руке несёт его к мусорному ведру и бросает, – с глухим стуком тот падает в самый центр и с шуршанием облокачивается на край.
Она вытаскивает из стола заныканную початую бутылку вина, аккуратно откупоривает и делает большой глоток прямо из горлышка, – едкая жидкость обжигает язык и горло, – тут же вспомнив, что он-то совсем не пил. А она вот пьёт.
– Хр-р-р… хр-р-р… – словно морская галька на берегу, тихонько похрапывает Глория у изголовья кровати.
Смешная такая эта кошкодева.
Глава 36
Сумрачное зимнее утро приходит исподволь, оставляя мир в темноте. Соня шарит по стене рукой, включает настенную лампу. Глории нет, лишь одеяло в виде утоптанного гнезда всё ещё хранит тепло большого кошачьего тела. Рядом валяется пустая бутылка. В полудрёме Соня растирает захолодевшее плечо и медленно спускает с кровати худые ноги. Встаёт. Кофейку бы.