Ольга Овчинникова – Автостопом до алтайского яка (страница 11)

Просыпаюсь до будильника, бесшумно и быстро бегу на кухню, пью заварной кофе, наливаю в бутылку кипячёную воду, подтаскиваю рюкзак к входной двери. Всё. Я готова. Надо шагнуть в пропасть, ибо говорят, что только в полёте вырастают крылья.

Сажусь «на дорожку». Интересная, кстати, примета, посвящённая духам, живущим в доме. Присесть означает: показать им, что я никуда не еду, и тогда они не мешают. А иначе не хотят отпускать.

Через несколько минут в дверь стучится Игорь, и я встёгиваюсь в рюкзак… О-о-о… Надеюсь, мне не придётся много ходить с ним… И бегать.

Инструкции по содержанию кошки написаны и отданы Игорю ещё вчера: кроме кошки здесь меня ничто, да и никто не держит. И я за неё волнуюсь.

Садимся в машину, едем. Игорь выполняет мою просьбу, выехав из дому на полчаса раньше, а вообще-то ему надо на работу. Пытаюсь сохранять спокойствие, но всё равно волнуюсь. Игорь молчит. Спрашиваю его:

– У Вас есть мечта?

– Мечта? – переспрашивает он, усмехнувшись, и надолго задумывается. Через какое-то время громко восклицает: – Чтобы внуки здоровыми выросли! Мечта!

О, классная мечта у мужчины. Улыбаюсь. Всем мечтовым мечтам мечта…

Утро прохладное, небо безоблачное – с этим повезло. Наконец, отъехав достаточно далеко от города, Игорь останавливается на обочине. От страха у меня сжимается сердце, но я бодро выскакиваю из машины и достаю свой рюкзак… О-о-о, блин, кирпидонистая тяжесть… Дотаскиваю его до придорожного столба и благодарю Игоря, радостно улыбаясь. «Если тебе страшно, притворись. Разницы всё равно никто не заметит». Притворяюсь изо всех сил.

Он машет мне рукой, разворачивает в одно движение машину и медленно уезжает обратно.

И вот стоит мой гранатовый рюкзак у столба, и я – у обочины. Поднимаю руку, видя первую приближающуюся машину. От страха колотит. Дом – вот он, близко, куда я еду? Заче-е-ем?

Машина неожиданно притормаживает рядом. Ух ты! Как быстро! Я подбегаю и спрашиваю водителя:

– Подвезёте?

Машина – иномарка, чистый салон. Водитель, коренастый брюнет, с сомнением спрашивает:

– А рюкзак чистый?

– Да только что из магазина! – восклицаю я живо.

– Ладно, – соглашается водитель. – Кидайте его тогда на заднее сидение.

Запихиваю своего монстра назад, сама сажусь вперёд и начинаю радостно щебетать. В моём представлении поездка автостопом так и выглядит: надо развлекать водителя разговорами.

Он спрашивает, почему я куда-то еду. Невинно говорю, что хочу посмотреть на место силы: Духову Гору, цитируя рассказы про чудеса, происходящие там. Он выслушивает, кивает головой. Достаю свою визитку, протягиваю.

– О, нет, нет, не надо! – машет руками. – Ещё жена найдёт…

Недоумённо прячу её обратно. Хм… Ничего же не происходит, «такого». Конечно, мы, женщины, очень ревнивые существа. Мужик просто подвёз другую, а мы уже готовы вынести весь мозг, включая спинной, – этого у нас не отнимешь.

Водитель неожиданно начинает рассказывать, как он изменил своей жене: встретил другую женщину, закрутилось. Он собрал чемодан и ушёл к ней, сообщив жене, что любит другую.

– И вот просыпаюсь я утром следующего дня, а рядом та женщина лежит, в постели, – рассказывает он. – Смотрю на неё и думаю: «О, Боже! Что я здесь делаю?!». Оделся, взял чемодан, как он был, не разобранный с вечера, и ушёл обратно, к жене.

– Что, только на один день и уходили? – уточняю я.

– Ага! – кивает головой он. – Ну я и дур-р-рак был! Идиот просто! Заче-е-ем?

Он едва не бьёт себя кулаком по голове, эмоционально выражая степень своей глупости:

– Да моя жена лучшая! Из! Женщин!

Спрашиваю:

– А что жена?

– Приняла меня обратно. Простила! Полностью и абсолютно.

Я знаю, что нет: такое не прощают. Ну, не прощают, и всё. Осадок обиды остаётся. Как писала Юля Рублёва: «Господа мужчины, знайте – вы вернетесь к женщине, которая уже никогда не будет вас любить так, как прежде. Ее душа потеряла невинность. Она может никогда себе в этом не признаться, потому что тогда ей придется ясно и невыносимо четко увидеть цену, за которую она приобрела подделку. Подделка – это мужчина, которому все простилось, но ничего, поверьте, не забылось. Я опрашивала женщин, которым – вот геройство – удалось вернуть загулявших мужей. Вам интересно знать, что они говорят? „Я его больше не люблю“, – спокойно говорят они и идут готовить обед»21. Юлька классно пишет.

Говорю водителю:

– Она не простила, не верьте.

Он сокрушённо кивает головой:

– Ну и дурак я был, вот дурак! Зачем я это сделал? Теперь всем мужикам говорю: держитесь своих женщин! На хрена вам другие? Ваши жёны – самые лучшие.

Чувствую, как он раскаялся, и хочется поддержать:

– Ну… Если бы Вы тогда не изменили, то и не поняли бы, насколько жена дорога Вам, верно?

Он ненадолго задумывается, потом отвечает с пониманием:

– А ведь да…

Дальше едем молча, каждый в своих мыслях. Давать мужчине ошибаться, да ещё и так, по-крупному… Святая женщина.

Уф… У меня на этот счёт есть своё принципиальное мнение: никаких отношений с женатыми мужчинами, и даже в чём-то солидарность с их жёнами. Жалко нас, тёток. Только вот мужчины не сразу признаются в своей женатости. Как я говорила одному, с сожалением качая головой:

– У тебя, знаешь ли, только два недостатка…

– Каких же? – с интересом спрашивал он, пытаясь ухватить меня за выпуклости и огребая за это. – Первое: ты женат. И второе: твоя «налевость». Именно сочетание этих двух факторов, понимаешь?

Статистика на тему «Сколько мужчин из числа ушедших к другой женщине возвращаются обратно?» утверждает: почти все. Только пятеро из ста уходят навсегда, а остальные возвращаются. Факт. Так что я в это не играю: «я в домике».

…Наконец, мы останавливаемся – дальше водитель поворачивает направо (не налево!), а я вытаскиваю свой рюкзак из машины на обочину и затем зависаю над местом, где сидела.

– Что? – спрашивает водитель.

– Волосы с моей головы, – поясняю я. Нахожу один, приставший к наголовнику кресла, убираю его.

Мужчина благодарит меня так радостно, будто я ему только что жизнь спасла. Расстаёмся. Уезжает.

Какое-то время иду по обочине, с рюкзаком на спине: пытаюсь обдумать эту встречу и заодно выйти на удобную позицию для стопа. Солнце начинает жарить, как на сковородке, а ведь только утро. Справа от дороги стоит дом, обнесённый металлической сеткой. Увидев меня, огромный среднеазиат кидается на сетку огромными тяжёлыми лапами и начинает агрессивно лаять: сетка дребезжит и изрядно качается. Кажется, туристы с рюкзаком – вторые по привлекательности для лающих собак после велосипедистов. Замечаю, что возле дома, на скамейке, сидит щуплый мужчина, машет мне рукой и при этом кричит, вероятно, собаке что-то неразборчивое.

Машу рукой ему в ответ. Странно… Здоровается, что ли…

Ещё какое-то время иду. В итоге роняю рюкзак днищем на более-менее чистый участок с травой и стою: тяжёлый получился, да и спина не железная. Настроение у меня хорошее: рада, что первая машина остановилась так быстро. Как начнёшь, так и пойдёт, – хочется верить этой примете. Машины едут, и я начинаю голосовать.

На этот раз никто не тормозит, все едут мимо.

Вдруг рядом со мной останавливается раздолбанная девятка, в окне появляется нерусское лицо, и его обладатель кричит:

– Я тебе машу, машу! А ты мимо идёшь! Я ж говорю: щас поем и поеду! А ты – мимо.

Немного прифигевшая от такого напора, я опасаюсь садиться в машину, но нужная фраза, чтобы отказать, не находится. К тому же он «джигит», и мне как-то страшновато. Он в это время машет руками, открывая дверь, и настоятельно кричит:

– Да садись уже, чего стоишь-то! Поехали!

Ладно. Вроде активный дядька, но не опасный. Кидаю рюкзак сзади, залезаю вперёд. Дядька оказывается армянином, который просто очень любит знакомиться с другими людьми, заводить новые связи и дружить.

Через пять минут общения начинаю понимать, как они, армяне, умудряются преуспевать в торговле: у них везде есть связи, благодаря общительности. Они налаживают контакты, а потом взаимодействуют. Для них это нормально.

Одет Армен – так зовут водителя – бедно, в салоне всё громыхает, поцарапанный телефон валяется на зашорканной панели, стёкла в машине треснуты. Едет по делам: надо что-то отвезти детям и маме, заехав в соседнюю деревню, оттуда забрать прицеп, заправить машину, пополнить счёт на телефоне, купить сигарет и ещё миллион пятьсот дел.

– ВЛЁТ уходили бананы, ВЛЁТ! – кричит в это время он, рассказывая, как торговал в лихие девяностые. – Масло! В коробках! ВЛЁТ! Колготки! Женщины в три очереди стояли! Я уже не понимал, кто мне даёт деньги и за что! И ведь каждой разные колготки нужны! – тут он недоумевает и на секунду приотпускает руль, изображая на пальцах: – Этой – в пупырку, другой – в цветочек!

Он и ещё два предпринимателя держали район, никого туда не пуская, и продать что-либо можно было только через них. Поэтому, когда накануне 8 марта один из знакомых сказал, что у него вагон ананасов уже начинает портиться, Армен с радостью согласился его купить.

– Покупаю по 2 рубля, продаю по 8! – он радостно хохочет, вспоминая те лихие времена. – ВЛЁТ ушли, ВЛЁТ! 8 марта завтра! А тут – ананасы! Очереди стояли! Я домой вечером пришёл с вот такими сумками денег! – тут Армен опять на мгновение бросает руль и показывает, будто несёт в обеих руках два пузатых баула.