Ольга Островская – Найди меня, мой принц (страница 5)

Рамина

После обеда мне стало хуже. Всё тело болело невыносимо, особенно место недавнего перелома. И голова… Голова болела так, что мне в одно мгновение хотелось выть и лезть на стенку, а в следующее не шевелиться и умереть. Нет. Нельзя так думать. Не смей, Ромка!!! Ты должна жить! Должна бороться!

А потом пришла мама.

— Доченька моя, нашли. Тебе нашли донора, представляешь? — ворвавшись в мою палату, в перекошенной маске, она едва не плакала, её глаза светились безумной надеждой.

— О чём… ты? — сипло выдохнула я.

— Донор, Рами. Тебя вылечат… — мама трясущимися руками зажала ладонью рот и заплакала. — Тебя должны вылечить, родная.

— Мам, — зажмурилась я, чувствуя, как подступает к горлу тошнота. Донор. Донор — это хорошо. — Мам, не плачь. Расскажи всё. Откуда? В международной базе нашли?

— Да, я не дослушала, откуда именно, да и какая разница? — Мама осторожно села возле меня и взяла за руку. — Сейчас придёт Георгий Владимирович, он расскажет тебе о подготовке.

О подготовке я уже читала. Я много чего читала. Переживу ли? Сил совсем не осталось.

Мой лечащий врач действительно пришёл. И действительно подтвердил мамины слова. Мне нашли донора. Совместимость хорошая. Прогнозы… А какой у меня выбор?

Остаток дня пролетел в консультациях, сдаче анализов, тестах и подбадривающих разговорах. Приехал папа. Забегала Ксюха поддержать. Вот только взгляд Георгия Владимировича мне не нравился. Нет, мужчина отлично умел держать лицо, но какое-то глубинное знание нашёптывало мне, что не верит он в благополучный исход. Выдержать пять, или семь дней жёсткой химии, предназначенной убить мой собственный больной костный мозг, в том состоянии, в котором я сейчас нахожусь, будет сложно.

— Отдыхай, Рамина, — улыбнулась мне медсестра, собирая и вынося капельницу вечером. — Завтра тебе понадобятся силы. Тамила Рустамовна можно вас на минуточку? — взглянула она на мою бледную маму, которая мужественно пыталась держать себя в руках. Иногда так тяжело понимать, что люди чувствуют на самом деле.

— Да, конечно. Сейчас. Рами, мне остаться с тобой? Ночью? — она осторожно поправила мою подушку и подоткнула одеяло. Как в детстве.

— Нет мам, вам с папой тоже надо отдохнуть. Езжайте домой, — вяло улыбнулась ей. — Я спать буду. Устала.

На пороге как раз нарисовался папа со стаканчиком чая для супруги и наши взгляды встретились. Я глазами показала на маму, и он понимающе кивнул, молча обещая увести её.

— Точно? — нахмурилась она.

— Точно, — уверено кивнула я.

Папа, вручив маме стакан, подошёл ко мне и погладил голову, обдав родным теплом, сжал мою ладонь.

— Держись, родная.

И, обняв жену за плечи, повёл её на выход. А я внезапно почувствовала резкий укол в сердце и поддавшись порыву, тихо позвала.

— Мам, пап. — А когда они остановились и обернулись, произнесла то, что должна была говорить значительно чаще: — Я люблю вас, — и добавила так уверено, как только могла. — Со мной всё будет хорошо.

Они ушли, а я ещё долго лежала, пялясь на игру теней за окном, вспоминая мамин всхлип, папин скупой кивок, и его опущенные ресницы, прячущие слёзы. На душе было неспокойно, мысли скакали пьяными зайцами, пока сон наконец надо мной не сжалился и не пришёл покой. Мне так хотелось снова увидеть Тая.

— Он сегодня не придёт, — услышала я женский голос, когда, оглянувшись, увидела вокруг одну тьму.

Вздрогнув, резко обернулась, ища глазами того, кто это сказал, но чернота давила со всех сторон, заставляя паниковать и задыхаться. И тут напротив меня забрезжил свет. Маленький и тусклый поначалу огонёк притягивал и пугал одновременно.

— Иди. Ты должна кое-что увидеть, — шелестит возле уха.

— Кто здесь? — поборов дрожь, спрашиваю я, пытаясь выровнять дыхание. Где Тай? Почему мне это снится?

— Потому что он заплатил свою цену. А ты сможешь? — теперь голос звучит передо мной, будто кто-то стоит напротив, смотря прямо в лицо. Жуткое ощущение, когда этого кого-то не видишь.

Хочется спросить, что я должна смочь, но память услужливо выхватывает из закромов разума серьёзный пристальный взгляд синих глаз и слова про мою и его цену. Я должна отказаться от прежней жизни?

— Да, — смеётся бесплотный голос, превращаясь в многоголосое эхо.

— Как?

— Иди на свет и смотри.

Ладно. Иду. Он кажется ужасно далёким, и поначалу даже не думает приближаться, ноги вязнут в тьме, каждое движение даётся с трудом. Да что ж такое? Тай ради меня что-то там заплатил, а я тут в потусторонней трясине барахтаюсь. Мне надо на свет, раз я должна что-то там увидеть. И словно в ответ на мои мысли этот самый свет внезапно начинает расти, заполняя всё вокруг сначала серостью, а потом ослепительной белизной. Закрываю глаза спасая их от рези и чувствую, как меняется что-то вокруг.

— Ох, госпожа. Не делайте этого. Ужас какой! Что же это делается?!! Напишите деду, дяде. Попросите помощи. Расскажите правду. Они спасут вас, — умоляюще причитает и частит голос, судя по всему, принадлежащий пожилой женщине.

Распахиваю глаза и ошарашенно смотрю на двух женщин, сидящих друг напротив, молоденькую девушку с виду лет семнадцати-восемнадцати и старушку в чёрном, с покрытой на восточный манер головой. Девушка, кстати, словно в противовес, одета в длинное прямое белое платье с богато вышитым воротом и манжетами. Длинная коса ниже пояса, сама миниатюрная, даже хрупкая, смуглая, явно восточных кровей. Её глаза закрыты, лицо бледное. Они сидят на софе с кучей подушек возле окна в неизвестной мне комнате. Бледные губы «госпожи» изгибаются в горькой усмешке.

— Я писала, няня. Отец явился лично, чтобы продемонстрировать мне, как уничтожает их и поведать, что перенастроил мой почтовый футляр и теперь вся моя почта будет идти через него. Он сказал, что ещё одна такая выходка и свадьбы я буду дожидаться в доме жениха. Что его дочери не пристало порочить доброе имя почтенного миразу и его верного соратника мерзкими наветами. Что мои выдумки и больные фантазии не должны стать помехой в его планах, и мне надлежит смириться и стать достойной женой тому, кого он выбрал для меня. А сестра погибла случайно.

Они даже не замечают меня. Растеряно покашливаю, пытаясь привлечь внимание, но ни одна ни другая не обращают на это внимание.

— Я ничего не могу сделать, Гапка. Меня стерегут днём и ночью, — она судорожно всхлипывает, утыкается лбом в плечо няни, говорит безжизненным голосом. — И скоро этот день придёт. Он придёт. За мной. Как обещал. И будет делать со мной всё что пожелает. Это чудовище… Я не смогу… не смогу… он убил Солю… уничтожил её. Она угасла рядом с ним, а никто этого не видел, никто не видел её синяков и того, как осторожно и скованно она порой ходила… И я не видела… Гапка… я не видела… Он мучил её. А я узнала слишком поздно и ничем ей не помогла, не спасла сестру. Не проси меня передумать. Это жестоко. Я боюсь… страшно боюсь умирать… но стать игрушкой чудовища боюсь ещё больше. Ты знаешь, что он мне сказал, когда отец согласился? Что он давно уже желает меня, что видел, как я прекрасна и понял, что получит меня во что бы то ни стало. И что я никуда от него не денусь. Чтоб его величество умирает, и моему отцу слишком нужна его поддержка, чтобы ему отказывать в такой малости, как ещё одна дочь. Гапка, Соля погибла, как только мне выполнилось восемнадцать. Ты понимаешь, что это значит?

От услышанного у меня сжимается сердце, я шагаю к плачущей девушке, но всё внезапно исчезает, снова выбрасывая меня во тьму.

— Постой! Так нельзя! — по инерции я делаю эти пару шагов. Кручусь вокруг своей оси, ища хоть кого-то. Эта девочка ведь убить себя собралась. Надо её спасти. Остановить.

— Не могу, — грустно произносит тот самый голос. — Она приняла своё решение.

— Но её толкнули на это. Ещё не поздно… можно же что-то сделать… куда-то обратиться… где это вообще находится? — я хожу туда-сюда, мечусь во тьме, забыв, что она меня пугала вначале.

— Это мир твоего Тая. Мой мир.

Эти слова заставляют меня резко тормознуть, ошарашенно открыв рот. Мир Тая?

— Почему я должна была это увидеть? — не знаю, с кем разговариваю, но приходит понимание, что к этой неведомой особе, по-видимому, обратился Тай.

— Ты можешь занять её место. Твоя душа будет в её теле.

— Что? Нет!!! Не такой ценой!!! — решительно качаю я головой.

Голос смеётся и по коже ползут ледяные мурашки. Кто же это? Её присутствие ощущается повсеместным, давящим, дыхание спирает от пристального взгляда невидимых глаз. К кому обращаются с такими просьбами? В голову приходит только одно объяснение. И оно пугает до дрожи, по правде говоря.

— Да, Рамина. В этом мире меня почитают, как Богиню. И твоё спасение у меня вымолил тот, кого ты любишь, принеся в жертву слишком многое. Я могу тебя спасти. Её нет. Она уже приняла решение. Уже выпила яд, — голос Богини пронизывает ознобом до костей впечатывая каждое слово. — Ты не желаешь принимать жизнь ценой чужой смерти, а та, кого ты так благородно пожалела, не побоялась принять смерть ценой чужих жизней. Как думаешь, что будет со старой доброй няней, которая принесла своей госпоже то, что она попросила? Думаешь, её пощадят? Девочка предпочла не думать об этом, как и не искать других путей, предпочла сдаться. За всем стоят чьи-то решения, Рамина.