Ольга Орлова – Сталинградское Евангелие архимандрита Кирилла (Павлова) (страница 17)
На войне многие обеты давали: выживали, а после уходили в монастыри. Кто-то, конечно, и забывал свои обещания. Диавол-то работает, – на войне как на войне – и на духовной тоже.
По большому счету, пути Промысла Божьего сокровенны для нас. Наверняка там, на войне, у тех, кто выбрал потом путь служения Церкви, были особенные внутренние состояния, ставшие указаниями для дальнейшей жизни. Они поняли, что были бы уже покойниками, если бы Господь не сохранил. Поэтому и стали «покойниками», то есть умерли для мира, – приняли постриг.
В том-то всё и дело, что у нас иногда забывают об этой особенности: монашество есть смерть для мира. В одном греческом монастыре так и написано: «Если умрешь, прежде чем умрешь, то не умрешь, когда умрешь».
Замечательно: просто и ясно. Так что и отцы наши, пройдя суровую школу войны, сколько еще потрудились в мирной жизни. Отец Кирилл два месяца в окопах под Сталинградом, в снегу, на холоде, на морозе лежал, а остался жив, да потом еще до 98 лет прожил. Это же явно Господь так дал! А раз Господь сохранил жизнь – значит, эта жизнь должна быть посвящена Богу.
Или отец Ефросин (Данилов), погребенный у нас в Акулово у алтаря: он 10 лет Колымы получил, совершил побег, ушел в тайгу. А там холод, есть нечего, укрыться негде. Его поймали и три недели держали в карцере на морозе.
Отца Арсения (книга про него так и называется «Отец Арсений») двое-трое суток на морозе держали, а отца Ефросина 22 дня – и бросили, чтобы он умирал, в камеру. А тот остался жив – преподобному Сергию молился! Начальник лагеря говорит: «Да не может быть, чтоб он выжил!» Ему есть не давали, он же ничего не зарабатывал, потому что был не в силах уже работать. Уголовники брали его с собой, выполняли его норму и так выкормили.
Они ему говорили: «Василий Андрианович (мирское имя), если бы все были такие, как ты, мы бы здесь не сидели!»
Еще один пример – старец архимандрит Иосиф (Сафронов), он 30 лет в д. Внуто Новгородской области прослужил, потом Соловки прошел, в 1937 году бежал из лагеря с двумя друзьями, – с Соловецкого-то острова практически невозможно уйти, а они совершили побег, когда были на перевалочном пункте в Кеми, – и вот так, питаясь какими-то корешками, добрались до Финляндии. Там их приняли, отец Иосиф даже в церкви где-то служил, но не мог без России, все-таки вернулся на родину, и здесь его тут же опять посадили. Отсидел, вышел и до 92 лет продолжал служить.
Отцу Иосифу принадлежат замечательные слова, которые и к отцу Кириллу относятся: «Нас Господь оставил как живых свидетелей силы Божией». Представляете, такие подвижники, как отец Кирилл, отец Иосиф – почти по 100 лет прожили!
То есть если раньше мученики были свидетелями силы Божией, то теперь и исповедники столько претерпевали, что тоже свидетельствовали о том, как можно выжить и в невозможных для человека условиях и передать следующим поколениям то, что открыл им Господь.
Времена послевоенные были непростые, власть в основном – безбожная. Некоторые из священников и по 30 лет в тюрьмах и лагерях отсидели, как тот же святитель Афанасий (Сахаров), а благодушия были необыкновенного. Даже с юмором могли что-то вспоминать. И это при том, что им пришлось претерпеть страшные издевательства: владыка Афанасий рассказывал, как их в лагерях терзали – ноги вмерзали в воду. Как только человек сохраниться смог? А он, вспоминая лагерь, рассказывал, что следователь был «милейший человек». У нас сейчас чего только не наслушаешься: такие, мол, звери вокруг. А там и среди надзирателей лагерей милейшие люди, оказывается, были.
Мы молимся: «О Богохранимей стране нашей, властех и воинстве ея…». При советском режиме какая, казалось, власть безбожная была! А вот у дяди моей матушки, Владимира Владимировича Быкова, автора книги «Отец Арсений», на квартире тайно отслужили более 200 литургий – верующие между собой договаривались, собирались, приходили священники.
Однажды его послали от работы с поручением в Министерство обороны. И он в министерском чиновнике, занимающем достаточно высокий пост, узнал священника, который у него дома две недели назад служил тайную литургию.
Я и сам мальчиком слышал, что в одном процветающем колхозе главный бухгалтер был священником. Он трудился там, видимо, после отсидки. Это поколение обладало крепкой верой, смирением необыкновенным, с ними и на работе конфликтов не возникало, и дела шли в гору.
Еще слышал я историю о секретаре парторганизации крупного завода, который, как говорили, был кристальной души коммунистом, ради людей только и жил. Вышел он на пенсию, через какое-то время умер. Бывшие коллеги приезжают на похороны, заходят в комнату – а он в гробу в схиме лежит…
Да что там говорить, у нас рядом Барвиха, санаторий правительственный, наша прихожанка там работала и была знакома с Семеном Михайловичем Буденным. Она как-то лодки мыла, и крестик нательный у нее, видно, выбился из-под блузки. «Клавдия Васильевна, что это у вас такое?» – обращается к ней Буденный. Она и показала ему свой медный крестик. «А у меня вот какой!» – и показывает свой золотой. «Семен Михайлович, так вы верующий?» – вырвалось у нее. «Конечно, а как же?» – отвечает. «Ну, вы же партийный!» – «Это на бумаге». Вот вам и свидетельство маршала.
Попадет такой коммунист к старцу и выходит из его кельи уже верующим, но все так же занимает свой пост, только живет иначе, Евангелием руководствуется.
Отец Иоанн (Крестьянкин) мне лично рассказывал, как однажды его пригласили поисповедовать кого-то на дому, подъехала спецмашина, отвезла в дом, как оказалось, одного из членов правительства. «Я, – говорил потом, – за всю свою жизнь не слышал больше, чтобы человек с такими слезами каялся, с таким сокрушением исповедовался». Он еще и попросил, чтобы батюшка его детей окрестил.
Мне и самому, а я уже более 50 лет служу, доводилось крестить членов ЦК профсоюзов. Одна женщина рассказывала, что их на работе обязывали атеистическую пропаганду вести, но можно было и отказаться. Вызывает она кого-то, говорит: будешь читать такую-то антицерковную лекцию. А человек упирается: что угодно, только не это. И женщина эта про себя отмечает: значит, тоже наш. Все равно вера сохранялась.
Иван Павлов, когда его уже после Сталинградской битвы хотели в партию «пристроить», наотрез отказался. И таких было немало, кто твердо стоял на позициях своей веры. Кто-то, конечно, этому и возмущался, но в глубине души те, кто сами боялись исповедовать веру или даже отступили от нее, начинали с уважением относиться к исповедникам.
А это действительно достойно почтения.
Помню, я спросил как-то Константина Ефимовича Скурата, профессора Московской духовной академии: «Вот тут Хрущев объявил, что последнего попа по телевизору покажет. Нам уже готовиться нужно, конец?» А он так просто отвечает: «Знаешь, Россия непредсказуема. У нас говорится одно, а произойдет другое. Еще неизвестно, что будет».
Мы еще школьниками были, вуз выбирали, а отец советовал нам, сыновьям: «Хотите быть священниками – готовьтесь к тюрьме». Мы и пошли в лесотехнический. Заранее готовились, если вдруг на лесоповал отправят… Но как отец Сергий Орлов говорил: «У Господа средств много, может вот так всё перевернуть, – и переворачивал в этот момент ладонь, – заснем при одной власти, а проснемся при другой».
Я отцу Сергию посетовал как-то (а было это примерно в 1974 году): «Батюшка, наверное, конец скоро?» А он отвечает: «Да кто его знает, может, еще лет 100…» Половина срока уже прошла.
Мы сейчас беседуем в нашем новом храме Новомучеников и исповедников Церкви Русской. Так тогда никто и представить себе не мог, что здесь будет построен этот храм с таким посвящением. Тут раньше стояла самая первая церковь Покрова Богородицы, потом часовня, вот мы и решили это место увековечить…
КАК ВОЛЯ БОЖИЯ.
Батюшка был из поколения фронтовиков. Про войну не любил распространяться, бывало, спросишь, а он уйдет от ответа. Разве что отмечал, что было попущено такое вразумление народу России. После этого люди как-то встрепенулись.
Он постоянно читал Евангелие – была у него такая привычка. Носил томик с собой и при каждом удобном случае открывал. Многое, целые главы, знал наизусть. Когда его просили сказать какое-то слово, даже просто за столом, он начинал цитировать Священное Писание.
Он часто лежал в больнице, и однажды у него – кроме всех его хронических болезней – обнаружили еще и кисту на почке. Назначили операцию. Батюшка вспоминал, как взял очки, Евангелие и пошел. И вот читает он Евангелие, молится, а врачи делают операцию под местным наркозом – и все прошло хорошо.
После войны батюшка сразу же отправился в Елоховский собор – узнавать, есть ли где духовная школа. Решил уже для себя идти на служение Богу. Ему ответили, что открыт Богословский институт в Новодевичьем монастыре. Там, вспоминал, его встретили приветливо, но сказали, что в этом году он поступать опоздал. Так что пришлось устроиться на работу – на дровяные склады в Рогожской слободе. Жил он в семье у сестры Анны (они с мужем Яковом потом к батюшке в Лавру приезжали). Яков, батюшка рассказывал, всегда был очень заботлив, всячески его как абитуриента от каких-либо дополнительных нагрузок оберегал: дайте, мол, человеку восстановиться, чтобы он мог позаниматься.