Ольга Орлова – Сталинградское Евангелие архимандрита Кирилла (Павлова) (страница 12)
«На войне Господь особо близок», – говорил батюшка. Близок к сердцу, когда ты готов всеми силами души своей стараться предстоять Богу. И там, на фронте, ты постоянно на мушке: может быть, ты следующий. Возможно, через каких-нибудь пять минут…
Там, конечно, не та, что у нас, молитва, другая вера и иное благочестие. Ты, когда опытно на войне научен, что каждый миг твоя жизнь зависит только от милосердия Божия, ничего уже себе приписывать не будешь. А это и есть первая ступенька смирения – нищета духа. Чем более ты себя ощущаешь грешником, тем больше видишь других нормальными и тем самым можешь исцелять даже грешников. Вот этим даром по своему смирению обладал отец Кирилл уже как воин духа.
«СТРАШНАЯ БОЛЬШАЯ ВОЙНА».
Помню, праздновалась очередная годовщина Победы, и наместник Лавры – тогда архимандрит Алексий (Кутепов), сейчас он митрополит Тульский и Ефремовский – в трапезной 9 мая вручал награды лаврским насельникам, участникам Великой Отечественной войны. Когда дошла очередь до отца Кирилла, он просто изменился в лице – стал бледным-бледным. Я его таким никогда не видел. Война всегда была для него чем-то трудным даже для воспоминаний. «Страшная большая война», – как он сам говорил. Жизнь его там была на волоске. Только милостью Божией жив и остался.
СЛОВО БОЖИЕ – ХЛЕБ АНГЕЛЬСКИЙ.
Известна история о том, как батюшка нашел Евангелие в военном Сталинграде и уже больше не расставался с ним: ни на фронте, ни в последующей мирной жизни. Когда он прочитал первые страницы Евангелия, то что-то светлое, теплое наполнило его душу. Родители его были верующими, но когда он учился в средней школе, то попал в семью старшего брата-коммуниста и пережил период охлаждения к вере. Так вот на фронте всё святое, доброе, чистое, заложенное в детстве, вернулось к нему. И дальше он уже шел по военным дорогам и ничего не боялся, чувствовал, что благодать Божья хранит его.
Евангелие батюшка читал постоянно, питал им свою душу. Даже во время Литургии иногда открывал книгу и прочитывал несколько строчек. Евангелие знал практически наизусть и часто по памяти цитировал большие отрывки. Слово Божие – это хлеб ангельский, которым питается человек.
Сам Господь наставляет нас, что путь к духовному совершенству пролегает через исполнение заповедей Божиих. Блажен кто
Старец часто напоминал нам слова Спасителя:
Он постоянно увещевал братию, чтобы она была сплоченной, единомысленной, чтобы мы любили друг друга, снисходили к немощам ближних. Этому же учил и мирян. Ведь Евангелие одно для всех написано. Заповеди Христовы одни и те же для всех.
ЭХО ВОЙНЫ.
Осенью 1984 года доктор из клиники, где я работал, попросила меня слетать в Крым, где заболел, находясь на отдыхе, замечательный, по ее словам, священник, которого я тогда не знал. Отец Кирилл всегда осенью ездил в Крым – он очень любил эти золотые денечки. Батюшка был простужен, когда полетел, а там искупался, простудился еще больше и заболел воспалением легких.
Я прилетел в Крым, меня привезли в маленький домик в Алуште, и я застал такую картину: маленькая комнатка, в которой человек десять народу – все взволнованы, кто-то плачет, кто-то говорит, спрашивает – в общем, смятение. И очень спокойный и добродушный, улыбающийся и доброжелательный отец Кирилл в беленькой рубашечке. Видно, что у него температура, испарина на лбу… Я послушал его: пневмония, конечно, двухсторонняя. А лечат его хорошо. Мы поговорили, и я сказал: «Батюшка, все идет как должно, скоро будет лучше». Так оно и случилось, и на другой день я улетел. А потом позвонил его келейник, сказал: «Батюшка хотел бы с вами встретиться еще раз». И мы стали встречаться, я наблюдал его в качестве врача, но у него были и другие замечательные доктора: Анатолий Иванович Дрогайцев, Владимир Никитич Рыжиков, блестящий хирург из нашего Первого меда Виктор Николаевич Леонов – он делал отцу Кириллу ряд операций, в частности, резекцию желудка…
…Я стал бывать у батюшки, а он был человеком нездоровым, конечно – после того, что ему пришлось вынести, невозможно остаться здоровым. Я не говорю о ранениях – у него был туберкулез, и вообще легкие, желудок – плохие. Но ничего, он был стойким, и служил, и принимал людей всегда.
Одно время Иван Павлов участвовал в обороне восточных рубежей города, с запада шли танковые части генерала Манштейна на прорыв и захват Сталинграда. Два месяца наши бойцы лежали в снежных окопах и траншеях: немцы находились так близко, что было слышно, как они переговариваются…
…Вспоминал батюшка и одну из первых мирных ночей в Сталинграде, когда немцев уже увезли, увели из города. Он стоял на посту, на часах. Вокруг полная темнота – ни прожектора, ни луны – ночь выдалась безлунной. Маскировку нарушать, костры разводить нельзя, поэтому было очень темно и холодно. Стояла гробовая тишина, и чувствовался трупный запах. Батюшка рассказывал, как возник у него такой ужас смерти, которого он никогда больше не испытывал в своей жизни. Это похоже на то, что описал Лев Николаевич Толстой в арзамасской гостинице – так называемый арзамасский ужас. Потому что он был человек. Естественно.
Однажды я его спросил: «Батюшка, говорят, что вы обороняли дом Павлова?» Он нахмурился как-то: «Да, нет, нет, это Яков». Так как-то раздраженно, и я быстренько эту тему прикрыл.
Он сам отрицал это и строго-настрого просил близких не говорить на данную тему. Почему? Я думаю, потому что с него взяли подписку или что-то в этом роде. Он обещал. И не держать обещания при своей глубокой порядочности он не мог. Скорее всего, так. Но однажды я приехал к отцу Кириллу в санаторий в Барвиху, куда его направляла Патриархия, и мы пошли с батюшкой гулять по парку. Он начал рассказывать про то, что когда после Сталинграда им присвоили награды, о них стали писать в фронтовых газетах – и его без кандидатского стажа решили принять в коммунистическую партию…
Он ответил: «Не могу, простите». Возмущение было невероятное. Но батюшка стоял на своем. Спасло то, что его любили на фронте, и «равновесное» начальство соседней части, не могу сказать, какое именно – дивизии, армии – перевело его к себе. И кто-то мне рассказывал, что батюшка чуть ли не писарем потом служил…
…Между прочим, я до поры до времени не мог представить себе батюшку в военной форме – пока не увидел одну запись: команда из батюшек, матушек, монашествующих собирается около отца Кирилла в пеший поход по каким-то красивым местам, по-моему, в Крыму. И батюшка готовит этот отряд, который сейчас пойдет на какую-то высоту, по красивым полянам – пытается привести его в организованное начало. Одет батюшка как обычно – в подрясник, но он совсем другой. Как правило, отец Кирилл был не очень подвижный, потому что много принимал людей – стоя, сидя; редко – лежал – уже в больнице, в клиниках. А здесь он совершенно иной: худощавый, очень быстрый, командующий, взгляд внимательный – схватывающий. Настоящий командир армейский. И я понял, что он из себя представлял на фронте.
«ГОСПОДЬ ПОКАЗАЛ: КТО УБИЙЦА, А КТО СОЛДАТ».
В 1999 году, уже пройдя Чечню, Афганистан, Сумгаит, Абхазию, я принял священный сан по благословению архимандрита Кирилла (Павлова).
…Помню, как в начале 1990-х засобирался я на войну в Югославию. А перед этим, думаю, заеду в отпуск. И отправился с севера (о. Николай Кравченко родился на Чукотке. –
Приехал я в Москву, нашел храм, все отдал, а меня попросили остаться на несколько дней – церковь от хулиганов охранять, они по ночам бутылки на территорию храма кидали. И пока я при этой церкви жил, с хулиганами разбирался, мне все про старца Кирилла рассказывали.
И вот захотелось мне его увидать, тем более когда узнал, что он – участник Сталинградской битвы. Ведь мы с таких людей пример брали, старались быть похожими на них.
Приехал я в Лавру, пробыл там несколько дней, но отца Кирилла почему-то так и не встретил, а мне уж уезжать пора. Перед отъездом молились всю ночь, правило читали, акафист преподобному Сергию. Утром перед Литургией вышел на улицу воздухом подышать. Обидно стало: думаю, сейчас отстою службу, уедем, а старца так и не повидаю.