Ольга Олейник – Леди на одну ночь (страница 7)

Ей очень хотелось поехать. Прогулка на пароходе была ее давней мечтой. Она тоже, как и Андрей Николаевич в детстве, часто гуляла по набережной и с затаенной тоской провожала убегающие от города корабли.

— Что же тут неприличного? — удивилась тетушка. — Вот кабы он вас одних пригласил, я бы тебя не отпустила. А так всё чинно-благородно. Правда, стара я уже для таких развлечений. Да и укачивает меня на реке. Но чего ради вас не сделаешь?

Этой ночью Шура тоже долго не спала. Но на сей раз от воспоминаний приятных. Всё то время, что они были на прогулке, Кузнецов был таким обходительным, что лучшего и представить себе было нельзя. Он не кичился своим положением и с самым серьезным видом выслушивал те глупости, что Кирилл иногда изрекал. Сама же она по-прежнему больше молчала, хотя Андрей Николаевич охотно интересовался ее мнением.

Ей больше нравилось слушать его самого. Он много где бывал и умел рассказать об этом так интересно! Ах, он решительно нравился ей — не как мужчина, а как человек. Хотя и его мужское обаяние отрицать было невозможно. Она уже попала во власть его чар, и это пугало ее. Поэтому известие о том, что он помолвлен, не расстроило, а скорее обрадовало ее. И во время путешествия на пароходе она на всякий случай решила держаться от него подальше.

11. На пароходе

Пароход был замечательный — белоснежный, двухпалубный. Их каюты находились на верхней.

И название у парохода было отличным — «Гоголь». Шура обожала его «Вечера».

И каюты были роскошными, с бархатными занавесками и отделкой из карельской березы. А музыкальный салон и библиотека и вовсе сразили Шуру наповал.

Поначалу она волновалась, что публика в круизе будет слишком аристократичная, и с ними вовсе никто разговаривать не пожелает, но опасения оказались напрасными. На верхней палубе размещались купцы посостоятельней — в основном, первой гильдии. На нижней — попроще.

Таисия Павловна почти со всеми была знакома, и потому и утром, и днем, и вечером и сама тетушка, и Шура были окружены вниманием и заботой.

— Не изволите ли еще пирога с морошкой, Шурочка? — предлагала Дарья Елизаровна из соседней каюты. — Очень уж морошка хороша.

— А может, Шура, вам варенья малинового положить? — склонялась к ней Наталья Семеновна из каюты напротив. — Вам больше кушать нужно, вы вон какая худенькая.

При столь тесном общении с тетушкиными знакомыми у Шуры даже не было возможности поговорить с Кузнецовым. Они лишь переглядывались за обедом и ужином. И только после утренней трапезы на следующий день они встретились на палубе.

Шура гуляла одна. Тетушка после чая прилегла отдохнуть, а Кирилл и вовсе еще не просыпался.

— Вы не будете возражать, Александра Сергеевна, если я составлю вам компанию?

Она не слышала, как он подошел, и вздрогнула.

Он расстроился:

— Ну, вот, я вас напугал.

— Что вы, Андрей Николаевич, ничуть! Я просто задумалась.

Он сразу полюбопытствовал:

— О чем?

Она растерянно улыбнулась:

— Да так сразу и не скажешь… Впрочем, это неважно. Вы простите, Андрей Николаевич, что мы так толком вас и не поблагодарили за такое восхитительное путешествие!

Ей так хотелось рассказать ему о своем восторге! О том, как нравится ей смотреть из окна каюты на проплывающие берега. Или кормить чаек с палубы.

Нет, не рассказала, постеснялась.

— Ну, что вы, Александра Сергеевна, стоит ли это благодарности! Я, право же, всего лишь хотел сделать что-то приятное людям, которые так тепло приняли меня здесь, — он протянул ей завернутую в бумагу книгу. — Это пьесы Бернарда Шоу. Надеюсь, вы прочтете их с удовольствием.

Это напомнило ей бал-маскарад у Далмацких, и она покраснела.

— Спасибо, я очень вам признательна, — благодарность получилась какой-то стандартной, фальшивой, но никаких других слов подобрать она не смогла.

— Скоро будет пристань, — сообщил Кузнецов и заскользил взглядом по берегу. — Холмогоры. Там очень красивый Спасо-Преображенский собор. Мы остановимся на несколько часов.

— Да, — торопливо ответила она. — Это было бы хорошо.

Встречать пароход собралась, наверно, добрая половина села. Мужики степенно стояли на пристани — бородатые, в подвязанных кушаками рубахах. Женщины толпились на угоре. А босоногие ребятишки бегали по песку.

Кирилл недовольно буркнул: «Цирк, что ли, им приехал?» и ушел в каюту. А вот Шура интерес местных жителей вполне понимала — даже пароходы бывают здесь редко, чем еще себя развлечь?

Она сошла на берег с Кузнецовым — брат остался на пароходе, и тетушка тоже не пожелала совершить променад. К ним тут же бросились торговцы ягодами и рыбой (огромные стерлядки болтались на длинных палках). Андрей Николаевич засмеялся:

— Да отступитесь! Куда нам?

Они сходили в собор, постояли в молчании под его высокими сводами, поставили свечи.

Гулять по селу под любопытными взглядами Шуре не хотелось, и они направились обратно к пристани.

— А вы знаете, что именно отсюда почти двести лет назад Ломоносов отправился покорять Москву? — спросил Кузнецов.

Шура едва не обиделась. Конечно, знает! Если бы она была мужчиной, то тоже поехала бы в первопрестольную или в столицу.

Андрей Николаевич, кажется, понял.

— Александра Сергеевна, простите, если мой вопрос покажется вам бестактным, но о чем вы мечтаете сейчас? Не именно в эту секунду, а вообще.

Она даже растерялась от того, что он пытался вызвать ее на откровенность. Нет, она не стеснялась своих мечтаний. Но обсуждать их с малознакомым человеком (с мужчиной!) она была не готова. Пусть даже и с человеком, к которому чувствовала странную, необъяснимую симпатию.

Но промолчать было бы невежливо.

— Я хотела бы учиться в университете, — выдохнула она и зажмурилась, боясь увидеть улыбку на его губах или услышать смех.

Но Кузнецов и не думал над ней смеяться.

— Похвальное желание. Хотя реализовать его в провинции, наверно, затруднительно.

Она кивнула:

— Тетушка считает это глупостью. Женщине ни к чему о таком даже думать. Даже мою учебу в гимназии она полагала необязательной. А я хотела бы быть учительницей! Хотя бы вот в такой вот сельской школе!

Они как раз проходили мимо одноэтажной деревянной избы, с крыльца которой россыпью сбегали ребятишки с тряпичными котомками.

На пристани они не сразу смогли пройти к трапу на пароход. Там собралась большая толпа, осаждавшая стоявших у трапа матросов.

— Люди добрые, смилуйтесь! — плакал невысокий худой мужичонка с заплатанной одежонке. — Одну ночь токмо и проехать-то! Я никакой работы не боюсь. Если нать, и палубы помою, и дров с берега натаскаю.

Не сразу, но Шура поняла — мужик направлялся по обету в Сию, в монастырь. А пароход был той самой оказией, на которую он рассчитывал. Вот только денег у него было так мало, что даже на билет в трюм не хватило.

Мужик валялся на дощатом полу пристани, хватая за ноги матросов, а те отпихивали его — чтобы не мешал проходить на пароход пассажирам.

— Мил-человек, сжалься над стариком, — увещевал он теперь уже помощника капитана, который вышел на нижнюю палубу, чтобы выяснить причину волнений. — Сын тяжко болен, обещался я.

Андрей Николаевич пропустил Шуру вперед, чтобы мужик ненароком не задел ее, не испугал. Она поднялась по трапу, но в каюту не пошла, осталась на палубе.

Мужик шмыгал носом, но уже молчал, только смотрел на матросов с такой тоской, что сжималось сердце!

— Жалко его, — прошептала она. — Как еще он сможет до монастыря добраться? Пешком — это несколько дней пути. Да и не дойдет он.

Кузнецов тоже оглянулся на мужика, вздохнул:

— Каждого, Александра Сергеевна, не нажалеешься.

Она прошептала:

— Каждого, может, и нет. А всё равно жалко.

Она мысленно ругала себя за то, что не взяла в поездку те скромные сбережения, что были у нее самой — вот бы они пришлись кстати. А у тетушки, знала, на такие дела просить бесполезно. Таисия Павловна если и одаряла кого из нищих, то только по праздникам.

Андрей Николаевич вздохнул еще раз:

— Ну, что же с вами, Александра Сергеевна, поделаешь!

И подошел к помощнику капитана. О чем они говорили, Шура не слышала, но только через пять минут мужичонке разрешили подняться по трапу на палубу. Он кланялся всем в ноги и благодарил, благодарил. У Шуры от слёз аж в горле запершило.

— Ах, Андрей Николаевич, не знаю, как вас и благодарить! — расплакалась она, когда Кузнецов к ней вернулся. — Вы такой добрый!