Ольга Нижельская – Пианисты (страница 6)

Андрей петлял по белоснежным коридорам «Тадж-Махала» в сторону СПА-зоны и проклинал себя за то, что поддался уговорам улыбчивого персонала на ресепшене и записался на массаж. Вчера администратор за стойкой – сухопарый, с блуждающей улыбкой немолодой метис-азиат – ловко завел разговор. Нравится ли ему у них отдыхать? Есть ли пожелания и замечания? Андрею пришлось выдавить из себя что-то комплиментарное, лишь бы это общение побыстрее закончилось. Но администратор воспринял любезность гостя как повод еще улучшить пребывание уважаемого Маэстро в стенах «нашего прославленного отеля» и предложил обязательно попробовать сеанс массажа, который творит чудеса.

– В высшей степени рекомендую! Мастер Нок – лучшая в своем деле, вы сразу почувствуете себя бодрым и отдохнувшим.

– Мастер Нок? – рассеянно заметил Андрей, разглядывая рекламные проспекты. – Звучит как мастер столярного цеха.

– Ха-ха, мистер Обухов, вы так забавно шутите, но женское имя Нок означает «маленькая птичка», и как специалист она не имеет себе равных.

– Ну хорошо, можете записать меня на завтра, но тогда… попозже, где-то на середину дня, – уже на ходу ответил Андрей с явным облегчением.

И вот «завтра» все же наступило, и пришлось идти. С каким бы удовольствием он вернулся сейчас к нотам Василевского, погрузился в свою стихию… Но теперь надо будет терпеть и делать вид, что все прекрасно.

Андрей кружил по стерильным закоулкам отеля, еще больше притихшего в послеобеденный час. Никого из постояльцев. Только редкие горничные выпархивали откуда-то из неприметных дверей и приостанавливались, почтительно склоняя головы к лодочкам из ладоней. Андрей порывисто кивал в ответ и спешил дальше.

В кабинете его уже ждали.

– Хелло, мистер Маэстро, – немолодая щуплая женщина в болтающемся на ней синем шелковом ципао сложила руки у груди и поклонилась. – Я Фуенг, делать вам массаж. Я очень хорошо делать вам массаж. Я ждать за дверью. Вы звать, когда приготовиться.

Андрей огляделся. Интерьер кабинета должен быть действовать расслабляюще. Ширма для переодевания, выбеленные простыни и полотенца, аккуратно сложенные на кресле, мягкий стол-кушетка – все говорило о комфорте и деликатности. Но внутреннее напряжение никуда не девалось, и Андрей злился на себя. Он снял одежду, завернулся в простыню и лег на кушетку лицом вниз, рассматривая сквозь отверстие рисунок напольной плитки. Какое-то время подождал и, наконец опомнившись, позвал.

– Аллё, эй, плиз! Надеюсь, я готов.

Вошла Фуенг и размеренными движениями приступила к делу. Отодвинула края простыни от плеч и лопаток – приоткрыла верхнюю часть спины, с которой намеревалась работать.

– Ок, все ок, все гуд, – приговаривала массажистка.

– Мне сказали, что будет мастер по имени Нок, – Андрей приподнял голову к Фуенг.

– Это моя дочь, она болеть… завтра работать. Я направить ее к вам в любой час.

– Нет, спасибо, не стоит. Не беспокойтесь.

Фуенг колдовала, поглаживая и размягчая шею и плечи. Вверх – вниз, вверх – вниз. Сильные, цепкие руки ритмично перебирали мышцы, постепенно дошли до предплечий, кистей, пальцев. Андрей притих – напряженность уходила. Эта женщина уже не воспринималась чужим человеком, делающим непонятно что. Ее движения были такие естественные, такие умиротворяющие, что Андрею только и оставалось забыться и отдаться сладким ощущениям. Вспомнилась Диана, ее смуглая прохладная кожа под струями душа в отеле Экса, как целовал ее в шею под нежной, почти детской мочкой уха, сдвигая непослушно стекавшие каштановые волосы…

Фуенг попросила Андрея перевернуться, мягко помогла справиться с запутавшимися в простыне ногами, заговорила:

– Надо релакс, мистер Маэстро. Моя дочь сделать хорошо.

– Не беспокойтесь, спасибо.

Она продолжила ворожить. Тишина и монотонность движений массажистки как будто нарушили ход времени. Андрей не слышал своего дыхания, словно плавал, колыхался в одной-единственной просторной секунде. И нового кислорода не требовалось.

Фуенг перешла к стопам, и Андрей шевельнулся, как бы выходя из гипнотического сна. Его расслабленность приобретала неведомую ему ранее осознанность. Он не понимал, что уж она там делает с его пятками и пальцами, но это было божественно, почти как последняя часть в тридцать второй сонате у Бетховена. На его ступнях как будто исполняли ту самую ариетту, где всякий раз музыка возносит тебя в облака и становится даже немного страшно: не улетит ли твоя душа навсегда в эмпиреи.

Андрей потерял счет времени. Обнаружил себя сидящим в одной простыне на кушетке. Не знал, с чего начать жить дальше, куда идти, что делать.

– Как вы, мистер Маэстро? Все карашо?

– Карашо, карашо, спасибо…

– Не буду мешать, – Фуенг снова кланялась с ладонями у груди.

Андрей оделся и вышел из кабинета.

– Спасибо, – он чуть махнул на прощание рукой.

– До свиданья, мистер Маэстро, – Фуенг учтиво, но с достоинством поклонилась. – Кароший день вам, кароший день.

Она уже взялась за ручку двери, как Андрей спохватился:

– Скажите, Фуенг, сколько лет вашей дочери?

– Двадцать пять, мистер Маэстро, – на слове «пять» она сделала акцент поклоном.

Странно: по возрасту не сходится. Этой Фуенг на вид не больше тридцати пяти. Облик восточных женщин, похожих на маленьких птичек, всегда сбивает с толку. Он пытался вспомнить, какими коридорами ему отсюда выходить.

В консерватории мы оказались в одном классе – у профессора Вишневского. На традиционном концерте студентов этого класса мы должны были играть в четыре руки фантазию Шуберта. Репетиции и выступление нас снова сблизили. Мы сидели, как и положено для такого исполнения, почти вплотную друг к другу, локти наши иногда соприкасались. Эта любовная перекличка в музыке и нас настраивала на романтический лад, и с этим ничего не поделаешь. Я думал о том, что Ксения – тоже на «К», как и Каролина, которой Шуберт посвятил эту волшебную музыку, вот только я не Франц, и вовсе не на F, как та нота, вокруг которой крутится мелодия. И главная тема, повторявшаяся несколько раз, как будто возвращалась с одним и тем же вопросом: ну так что же? что будет с нами? Неужели мы сейчас остановимся на затихающем аккорде, встанем и разойдемся?

Я был уверен, что Ксения думала о том же. И от этого становилось не по себе. От нас исходила скованность, казалось, что все вокруг это чувствуют. Как танцующая на людях пара, у которой никогда не получится скрыть от других свою влюбленность.

Кажется, именно тогда я впервые осознал, что влюбился, но гнал от себя эти мысли. Правда, уже не так, как в школе. Мы чувствовали друг друга, и объяснить это было невозможно. Ксения явно тянулась ко мне, но что-то подсказывало, что ей больше импонировало мое благоговение перед ней. К тому времени я уже выиграл международный конкурс, а это сильно изменило мой статус среди сверстников. Определенно, она любила свое отражение во мне.

После концерта я предложил ее проводить – до того самого дома, который так поразил меня в детстве. Но мы были другими. Хоть мы и болтали по дороге, как старые друзья, я чувствовал совсем другое волнение. У подъезда Ксения вспомнила о новых пластинках в ее коллекции, и, кстати, она бы мне их поставила, ей интересно мое мнение, тем более родители в гостях, мешать не будут.

В тот вечер было много музыки. Мы и слушали, и танцевали. А потом целовались, сидя на кушетке в ее комнате… Ксения стала совсем горячей, я чувствовал, как она дрожит, а я теряю над собой контроль. Этого я не мог допустить. Потому что я за все отвечал, а теперь – не только за себя. Я резко встал, извинился и ушел. Даже не помню ее лица в тот момент – она отвернулась к стене, обхватив голову руками.

Когда мы потом сталкивались на занятиях или между классами, мы вели себя как чужие. Ксения никогда больше не смотрела в мою сторону. Она мне так и не простила того вечера, когда я ее якобы «не захотел»…

За Олегом Андрей наблюдал с первых лет своей учебы в школе. Тогда они еще не были знакомы. Но Андрей его уж отличал – как отличают младшие старших. Высокий, крупный, даже несколько крупнее, чем должен быть в свои четырнадцать лет, в коридорах школы тот всегда бросался в глаза. Он выглядел как взрослый и двигался как взрослый. Издалека со спины его можно было принять за преподавателя. Во время разговора с кем-то он обычно стоял, по-профессорски перекатываясь с пятки на носок. Если засовывал руки в карман идеально скроенных брюк, то приподнимал полу пиджака совсем по-мужски, даже артистично, как делали красавцы в кино. Да и пиджак Олега тоже отличался от тех, что были на остальных ребятах: похожий на серый форменный, он был из такой шелковистой шерсти и так сидел на Олеге, что всем становилось понятно: вот он, высший класс и особые возможности родителей. Его зрелый образ завершала сумка через плечо какого-то нездешнего вида и качества, скорее всего привезенная из-за границы, а кроме того, невероятные часы. Ребята говорили, что японские. И только их великоватый для подросткового запястья металлический браслет как будто выдавал всю правду: юноша еще не так зрел, как кажется.

Родители Олега – из столичной элиты. Отец, Владилен Арсениевич, – профессор Московской консерватории, заслуженный в своем кругу человек, пианист и композитор, чьи опусы активно исполнялись в среде академической музыки, хотя негласно никем не считались нетленкой. Его не всегда, но часто можно было видеть на отчетных концертах школы: широкие плечи и седая, горящая ледяным огнем, шевелюра возвышались над остальными сидевшими в зале.