Ольга Никулина – По жизни одна (страница 10)

Дима звонил ей каждый день, и она хватала телефон с какой-то тайной надеждой облегчения. Но облегчения не было. Муж при разговоре казался ей каким-то бестолковым. Рита вспомнила, что такое уже было между ними, когда она была беременна. Ей тогда тоже было постоянно плохо, мучил токсикоз, а Дима со своей неуклюжей заботой казался каким-то недотепой, не понимающим вообще ничего. Рита помнила, что была тогда постоянно раздражена, глаза были на мокром месте. С большим животом, неуклюжая, как каракатица, она не видела в глазах Димы прежнего восхищения и чувствовала себя некрасивой и облезлой. Единственное, что согревало ее тогда, были ее малыши, которых она вынашивала. Когда они родились, в их отношениях с Димой сразу все встало на свои места. Счастье так и захлестывало их, и они с удовольствием занимались своими мальчиками. А Дима снова с восхищением смотрел на нее. Конечно, она же похудела, снова стала такой, как прежде…

«Как будто я всю жизнь бегу за этим восхищением – думала сейчас Рита, глядя в окно на лес за гаражами. – Как будто оно мне жизненно необходимо. То от отца вечно ждала одобрения и восхищения, то от мужа…»

В туалете над раковиной висело большое зеркало и Рита, каждый раз, когда мыла руки, разглядывала себя в нем. Ну и видок! Хорошо, что Дима не видит ее такую! Это же просто неприлично! Но в то же время ее раздражало, что она вынуждена перед мужем постоянно строить из себя кого-то. Всегда ухоженная, при макияже… В детстве перед отцом выпендривалась, сейчас перед мужем и вообще перед всеми. Но разве она сама не хотела всегда быть стройной, подтянутой? Хотела, и все же… С возрастом она отчетливо поняла, что между ней и отцом никогда не было доверительных отношений. Он восхищался ею как красивой куклой и никогда не знал, что у нее на уме. А она его восхищение принимала за любовь. Такая вот путаница. С Димой, как ей казалось, все было совсем по-другому. С ним и поговорить можно было, хотя… если ей совсем было плохо (как, например, во время беременности или как сейчас), то тогда между ними словно стена образовывалась, и она никак не могла пробиться за эту стену… И вот сейчас, когда она больная лежала в больнице, а Дима заботливо звонил ей, она раздражалась на его заботу Ей казалось, что эта забота только дань обязательствам. Хотя, наверняка, он беспокоится за нее… Беспокоится, но в то же время тяготится, потому что она ужасно капризна и раздражительна, а вокруг полно красивых и довольных жизнью женщин. Рита чувствовала, что она сама себе противна в своем недовольстве, и пыталась быть ласковой с мужем, но ее быстро начинало раздражать то, что она не позволяет себе поныть и поплакать перед ним, не может рассказать ему о том, как ей в действительности плохо. Она чувствовала, что Дима ждет от нее обнадеживающих слов, ждет от нее выздоровления, ждет, чтобы она снова стала адекватной, а не такой вот капризной и плаксивой. Рита знала, что муж с пониманием относится к ее недовольству, списывает его на болезнь и терпеливо ждет, когда болезнь отступит, и она снова будет «нормальной». Ее раздражало такое терпеливое, понимающее ожидание Димы ее «нормальности».

Она вспомнила, как в детстве подцепила какой-то страшный грипп, от которого умерло несколько человек в городе, в том числе и двое школьников. Ее тогда спасли в больнице. И вот когда она уже пошла на выздоровление и ее впервые выпустили в вестибюль к родителям, она, увидев их, разочаровалась. Мать и отец смотрели на нее, как на приведение. Врачи их готовили к худшему, но дочь их выздоровела, и вот стоит она перед ними и глупо улыбается. Бледная до голубизны, тощая, с немытыми волосами… Сколько ей тогда было? Лет двенадцать. Рита помнила, что вышла к ним с радостью, она была уверена, что родители обрадуются, увидев ее такой бодрой. Но те почему-то не обрадовались, а испугались. Мать разохалась, раскудахталась, словно курица, что вот, мол, какая она худая, одни кости, а отец только тяжело вздыхал и отворачивался – Рита клещами вытягивала из него слова, и ей казалось, что это не отец, а кто-то чужой. А когда они ушли, у нее на сердце стало пусто и тяжело. От веселости и бодрости и следа не осталось. Она их так ждала, столько иллюзий питала на их счет. Ей казалось, что вот они придут, и между ними произойдет какое-то теплое общение, ее душа согреется возле них, наполнится, и она им расскажет все о себе, и они ее выслушают, поймут и примут, и будет облегчение, освобождение, принятие… Потом, когда она окончательно поправилась, отец снова стал ее обожателем, мать перестала над ней кудахтать, и все встало на свои места. Однако именно после пребывания в больнице, после их посещения там, она осознала, что с родителями невозможно говорить по душам. Даже в самых тяжелых случаях.

Через десять дней Риту из бокса перевели в палату выздоравливающих. Там стояло пять кроватей, но занята была всего одна. Рита, когда вошла туда со своими сумками, удивилась, что там много свободных мест, так как слышала, что больница переполнена из-за эпидемии мышиной лихорадки.

На кровати у самой двери восседала маленькая, круглая бабка. Ее голые, толстые ножки, торчащие из-под короткого фланелевого халата, не доставали до пола.

– О! – обрадовалась она Рите. – Заходи! Вместе тут будем! Надоело мне одной тут куковать! Когда положили меня сюда три дня назад, то тут все кровати были заняты, но на следующий день никого не осталось.

Рита молча заняла кровать у окна.

– У тебя тоже «мышка»? – спросила неугомонная бабка. Ее сильный зычный голос резал слух. Рита косо посмотрела на нее:

– Тут у всех, по-моему, «мышка».

– Не скажи! По ошибке и гриппозные попадают. У меня вообще еле-еле определили эту лихорадку. Думали, что просто сильный грипп. А потом как началась с почками вся эта канитель… Тебя вообще, как зовут?

– Маргарита, – расположив свои вещи на тумбочке, Рита уселась на кровать и наконец-то разглядела разговорчивую бабку. Лицо круглое, нос курносый, большая круглая грудь возлежит на круглом животе, а тот в свою очередь, лежит на толстых коротеньких ножках. В глазах живость и веселье. Наверное, когда эта бабка была молодая, то была очень даже симпатичная. А сейчас это какой-то шарик.

– Маргарита? Да? Ты мне громче говори, а то я плохо слышу! А меня Надя зовут! – представилась бабка. – А ты чего такая худая? Это от болезни?

– Ну да…

– А я вот что-то даже не похудела… – Надя оглядела себя со всех сторон. – Но у меня знаешь что есть? Знаешь?

– Нет, – Рита вдруг поняла, что ее забавляет эта маленькая круглая веселая бабка по имени Надя.

А Надя, перекатившись, словно шарик по кровати, выудила из-под подушки что-то черное.

– Вот смотри, что сейчас будет! – Надя сползла с кровати на пол, и попала ногами прямо в тапочки. – Сейчас удивишься!

Рита смотрела, как бабка, задирая халат и сверкая свисающим до ног голым круглым животом, влезала в свои черные утягивающие панталоны. Надя очень усердно впихивала в них и жирненькие ножки, и свой огромный живот.

– Во мне рост метр пятьдесят, а вес восемьдесят килограммов! Представляешь? – пыхтела она.

– Ничего себе! – удивилась Рита. – А во мне пятьдесят три до болезни было, а сейчас, наверное, и того меньше…

Надя ничего не сказала в ответ, потому что попросту не услышала ее. Она с энтузиазмом наконец-то впихнулась в свои эластичные панталоны и выпрямилась:

– Ну! Смотри! Где мой живот? А нет его!

– Ой и правда вы гораздо худее стали! – удивилась Рита.

– Это я на базаре себе такие купила! Хочешь скажу где? Хотя тебе не надо, – махнула она коротенькой рукой. – Тебе наоборот подкладывать себе чего-нибудь нужно…

Рита заметила, как Надя с презрением поглядела на ее маленькую грудь под футболкой.

– И сисек-то у тебя нет… А у меня всегда грудь была большая! – бабка с гордостью ухватилась за свои шарообразные груди. – Хочешь, поделюсь?

– Не надо! – испугалась Рита, как будто Надя действительно могла каким-то образом отдать ей часть своих огромных грудей.

В палату в это время вошла еще одна новенькая.

– Заходи, давай! – обрадовалась Надя. – У нас тут полно свободных мест.

Женщина угрюмо посмотрела на Надю и заняла кровать напротив Риты, по другую сторону окна.

– А я вчера телевизор смотрела в соседней палате у знакомой. Так там показали дом, в котором газовый баллон взорвался! Ужас! Тела из-под обломков вытаскивали. Показали маленького ребенка, которого вытащили. Уже мертвого, конечно! Мальчика. Волосенки светлые… Жалко! А позавчера показывали наводнение… Столько людей пострадало!

Пока Надя разглагольствовала о катастрофах и бедствиях, новенькая, раскладывающая свои вещи на тумбочке, бросала на нее хмурые взгляды. Ей явно не нравилась эта болтливая бабка.

– … самолет в лес упал и взорвался, и куски людей по всему лесу разлетелись. По этим кускам потом самолет и нашли. Люди за грибами в лес отправились, а там на деревьях руки да ноги человечьи…

– Опёнкина! – в открытую дверь просунулась голова медсестры. – Кто Опёнкина?

– Я! – Надя опять ловко сползла с кровати и снова ногами попала прямо в тапочки.

– В процедурную! На укол!

Утянутая панталонами постройневшая Надя вышла за дверь. Рита улыбнулась, когда представила, как эта Надя, пыхтя будет стягивать с себя тугие панталоны, а потом после укола, обратно впихиваться в них…