Ольга Никулина – Добренькая, или Замаскированный урод (страница 11)
Разгоряченные, потные дети послушно начали наводить порядок, а Леля прикрыла дверь спальни и пошла разбирать шкафы. Пока разбирала, все вспоминала сегодняшнее кормление бомжей, вызов скорой помощи, умные глаза больного бомжа… На сердце было тяжело. Она чувствовала себя так, будто сделала что-то плохое, нехорошее, но что? Что она сделала не так? Покормила всех этих бомжей, помогла больному человеку, чего же тогда ей так плохо? Может быть, это от того, что она вращалась среди всех этих грязных, мерзких, опустившихся людей? Как ей, вообще, пришло в голову связываться с ними? В храме проповедь услышала? Но и до проповеди она вечно кидалась на помощь всяким там несчастным, хотя раньше она почему-то чувствовала радость в душе, когда ей удавалось помочь какому-нибудь бедолаге, а сегодня радости никакой не было. Что-то мрачное нависло на душу, пригвоздило ее. Ей казалось, что она до сих пор чувствует смрад, исходящий от бомжей. Как же все-таки вонючи люди, когда они не моются… И что теперь? Не помогать им? Не кормить? Но ей действительно больше не хотелось идти к бомжам. Просто сил не было суетиться там возле них, вдыхать эту вонищу, смотреть в их мутные пьяные глаза… И где только они находят себе выпивку? Удивительно! Но ведь не все же они такие конченные! Молодой бомж совсем не был похож на алкоголика. Леле он показался трезвым. Просто он какой-то… Какой-то неадекватный что ли. Может быть, у него с психикой что-то? А тот интеллигентный мужчина, которому она вызвала скорую помощь, совсем на бомжа не похож, и глаза у него такие умные.
Леля вспомнила пронзительный взгляд несчастного и поежилась. Такой умный мужчина, но почему-то оказался на улице среди опустившихся алкашей… Но кто его знает, какой он на самом деле? Ее собственный отец не был конченым пропойцей. Он мог неделями не пить, читал умные книги, и был просто замечательным человеком, а потом вдруг как напьется и вместо умного и самого лучшего папы появлялся какой-то жуткий демон. Мама говорила, что в нем два человека сидят: один хороший, просто лучше некуда, а второй ужасный.
– И не верь потом в гороскопы, – рассуждала она, – но ведь все сходится! Папа твой по гороскопу Близнецы, то есть в нем одном сразу два человека сидят. Один такой, другой сякой, при чем диаметрально противоположные.
Леля с ней была абсолютно согласна. Трезвого папу она очень любила. В детстве он с ней ходил на пляж, возил в лес. Ее гордость переполняла, что он такой весь загорелый, подтянутый, широкоплечий. Она уважала его за начитанность, за глубокий взгляд на жизнь. Он сочетал в себе физическую развитость рабочего человека и энциклопедические познания. Все свободное время он читал умные книги – просто поглощал их и знал столько, что Леля смело могла обратиться к нему с любым вопросом, касайся он учебы или просто жизни. Трезвый он был такой хороший! Очень чувствительный, сентиментальный. Вот смотрит какой-нибудь душещипательный фильм и начинает плакать. Только ему стыдно было, что он плачет, и тогда он вскакивал и выходил из комнаты. Леле неловко было в такие моменты, и она делала вид, что ничего не замечает. Но когда отец напивался, то самый лучший папа на свете исчезал. В его тело будто вселялся совершенно другой человек. Наглый, тупой, злой, очень агрессивный и опасный. И лицо, и глаза – все сразу менялось. Походка, движения выдавали физически разнузданного, безжалостного человека. Леля в такие моменты желала ему смерти и, наверное, нисколечко бы не пожалела его, если бы он умер.
Благодаря отцу, она ненавидела алкоголиков, так чего же теперь, поперлась кормить этих ужасных людей? Зачем они ей? Как она могла приблизиться к ним? Ну да, не все они похожи на алкашей, но при чем тут она? Нет у нее сил заниматься этими грязными, опустившимися людьми. Нет сил и все тут. Пусть хоть с голоду перемрут, но она к ним больше не пойдет. Хотя живут же они годами в этих гаражах и не помирают, да еще и выпивку как-то достают. Ну вот и пусть, как хотят…
Подумав так, она испытала некоторое облегчение, но все равно до самого вечера на душе ее было тяжело и смрадно от одних только воспоминаний о той мерзости, в какой жили эти утратившие человеческий образ люди…
Через день после кормежки бомжей она встретила случайно возле магазина бомжа-громилу. Тот был пьян, и Леля наивно подумала, что он своими пропитыми мозгами ее не помнит. Но тот почему-то помнил:
– А когда ты нам опять покушать принесешь? – спросил он, в упор глядя на нее мутными глазами.
Леле на мгновенье показалось, что воскрес ее отец. У того, когда он пьянел, были такие же наглые мутные глаза.
– Никогда! – слишком громко, со злостью ответила Леля, и люди, по делам спешащие мимо, с любопытством посмотрели в ее сторону. Бомж попытался преградить ей дорогу, и Леля почувствовала, как внутри ее растет истерическая паника. Именно такую панику в душе она чувствовала, когда отец приходил домой пьяным. Чувство беззащитности, страх, отчаяние… Если бы бомж сказал ей еще хоть слово, то с ней произошло бы наверняка что-то кошмарное. Она уже чувствовала, как в глазах ее темнеет от отчаянного желания прекратить эту власть пьяного мужика. Хотелось разорвать этот плен! Но громила, по всей видимости, не был столь агрессивен, как ее пьяный отец, потому что больше настаивать не стал и просто растерянно развел руки и отошел в сторону, давая уйти дрожащей от отчаяния Леле.
Несчастная зашла в сквер, обогнула детскую площадку и забилась в заросли кустов, где дала волю слезам. Ее все еще трясло, она чувствовала, что никак, никак не может усмирить в себе эту истерику. Да что же это? Почему все так? Отца давно нет, а она до сих пор помнит все ужасы, связанные с ним. Помнит так, будто это было вчера. Это чувство беззащитности, когда ни в туалете, ни в ванной, ни в своей комнате невозможно было расслабиться. Отец в любую минуту мог вышибить дверь, начать орать, ударить, и нигде от него невозможно было укрыться, и никто не поможет, не спасет. Идти некуда, а у мамы на лице страдание и она кричит на отца, кричит и тот бьет ее, таскает за волосы…
Но ведь всего этого давно нет! Этого нет! Теперь она живет одна. В ее уютной квартирке тихо. Очень тихо. Наверное, до конца своих дней она не сможет насытиться тишиной. Тишина. Как она любит тишину! Даже, когда смотрит телевизор, звук включает на самый минимум.
Легкий ветерок шевелил листву, над крышами домов голубело небо. Леля судорожно вздохнула, успокаиваясь. Просто не надо ей было ходить к этим мерзким алкоголикам. А если уж так хочется помогать кому-то, то лучше уж старушкам, или собачкам и кошечкам.
Она вышла из-за кустов на дорогу и сразу же увидела светловолосого соседа, идущего ей навстречу. Ну вот, опять он… А у нее нос, наверное, красный, глаза распухли… Хотя ну его! Зачем он? Идет себе и пусть мимо идет. Сколько их уже мимо нее прошло и пусть! Пусть! Она ценит тишину, а все эти мужчины – от них один шум и гам. И потом, кто его знает, может быть, этот белобрысый тоже алкоголик.
Мужчина приближался, и Леля заметила, что он о чем-то думает, сосредоточенно глядя себе под ноги. Задумчивый и даже вроде печальный… Неужели тоже ипохондрик? Хотя, если вспомнить, каким злым был его взгляд, когда он заметил, что она наблюдает за ним в бинокль, то сразу мысли о его ипохондрии отпадают. Но разве ипохондрик не может разозлиться? Может.
Однако задумчиво-печальный вид светловолосого заинтриговал Лелю. Ее же всегда тянуло ко всякого рода несчастненьким. Правда, она впервые видела этого мужчину в таком духовно-опустошенном состоянии, до этого он вроде никогда не выглядел уныло, наоборот, такой весь красивый и бодрый ходил. В общем, обычный. Даже странно, что она на него внимание обратила. Ведь обычные люди, не вызывающие к себе жалости, ее не интересовали…
Мужчина был уже совсем близко от нее, когда вдруг поднял лицо. Голубые печальные глаза равнодушно скользнули по Леле и снова опустились вниз. Он ее не узнал. Он не понял, что это именно она смотрела на него в бинокль. Он вообще не обратил на нее внимания, будто она пустое место. Леля почувствовала досаду. Она наблюдает за ним, можно сказать влюбилась, а он просто не замечает ее. Какой противный. Ну и пусть. Фиг с ним.
Возле дома к ней под ноги кинулась мяукающая кошка. Тощая, испуганная. Леля вытащила из сумки творог и скормила несчастной почти целую пачку. Та ела с жадностью, время от времени испуганно замирая и прислушиваясь, а потом снова принималась за еду.
– Не бойся маленькая! Не бойся! – приговаривала Леля, подкладывая той новые порции творога.
Бабки, сидящие у подъезда на лавке, неодобрительно смотрели на нее.
– И чего вы кормите этих кошек? – сварливо подала голос одна из них. – Их в подвале знаете сколько? И все больные, лишаястые, блохастые. У людей вон, кто на первом этаже живет, блохи из подвала в квартиры запрыгивают и людей кусают!
– Да! – подхватила вторая бабка. – У меня внука еле-еле вылечили от стригущего лишая. Дите почти четыре месяца в школу не ходило! А все эти кошки!
– И что вы предлагаете? – раздраженно спросила Леля.
– А ничего! Просто кормить их не надо! Пусть дохнут лучше, чем заразу тут разводить! А если жалко, то домой берите их себе!