Ольга Назарова – Лукоморские царства (страница 61)

Мальчишка почти выбился из сил, и уже переставал чувствовать заледеневшие руки, когда около него плеснули крылья, небольшая лебедушка помогла добраться до более прочного льда, подталкивая, направляя его против течения. А потом, выбравшись на лед сама, быстро пошлепала к берегу.

— Катя, не уходи! Куда ты?! — голос был настолько хриплый, что Степан не был уверен, что она его услышала, и тут же понял, что и не собиралась она его бросать! Мгновение и на берегу уже не птица, а Катька, которая легко подхватила тонкий стволик сломанного снегом деревца и подтащила к краю льда.

— Хватайся, и попытайся подтянуться!

Степан смог только ухватиться. Подтянуться у него уже не было сил. Обледенелая одежда тянула вниз, ног он уже не чувствовал, течение норовило утянуть под лёд.

Катерина поняла, что сама его просто не вытащит. И позвала.

— Завоет ветер, дождь споет,

Остыл олений след.

И волчья стая вдаль идет…

Этого хватило. Пока она сумела на животе проползти по льду и крепко взяться за запястья Степана, который норовил уже глаза закрыть и руки разжать, над ними уже летел Волк, разыскивающий Катерину.

Увидев картину внизу, мгновенно рявкнул:

— Катя назад! — нырнул вниз, выхватил обессиленного мальчишку из воды, и дал круг, чтобы увидеть, выбралась ли сама Катерина на берег. Та, неуклюже, медленно, задом вперед, но добралась до твердой почвы и махнула Волку рукой.

— Лети быстрее, он уже никакой! Я сама доберусь.

Волк вихрем доставил Степана в Дуб, в баню, где до него всё-таки добрался старательный дубовый веник. А сам выскочил и взлетел, разыскивая Катерину. Она бежала от ручья. Опять пару раз поскользнулась, раз шлепнулась, попыталась упасть ещё раз, была подхвачена Волком прямо над землей, и тоже со свистом доставлена в Дуб.

Кот уже вился под дверью бани, откуда доносились вопли Степана, пытавшегося унять веник.

— Так, судя по всему, ему опять будет не до одевания, так что ты иди пока к себе. Мало ли в каком виде он вырвется от веника. — задумчиво пропела Жаруся.

Катерина поспешно убежала к себе, едва успев поблагодарить Волка.

Дверь бани распахнулась, оттуда вылетел Степан, опять в сползающем полотенце, всклокоченный и распаренный. Метнулся к себе, но на этот раз ему не так повезло, и веник, явно считающий, что норму он недовыполнил, догнал его в дверях и крепко приложил по спине. Степан взвизгнул от неожиданности, и швырнув в веник полотенце, с грохотом закрыл дверь комнаты.

— Я уж и не припомню, когда у тебя в Дубе так весело было! — с трудом проговорил Волк, пытаясь сдержаться, но не смог, упал на бок и расхохотался, задрав лапы.

Кот свесился с лавки и хрипло мяукал от восторга. Жаруся одна не смеялась, а глубоко о чем-то задумалась.

— Ты чего такая? — отсмеявшись, заинтересовался Волк.

— Вам смешно, а мальчику неудобство! Катерина вот брошку к купальнику крепит. И переодевается в предбаннике, а на плавки пряжку крепить не к чему. Он мне в прошлый раз объяснил. Ремешок же на плавки не сделаешь? А может, сделать… — Жаруся прижмурилась представляя как бы сделать, и Волк только вроде успокоившийся, опять рухнул с приступом хохота.

Катерина высунула нос из комнаты и уточнила:

— Уже можно выходить?

— Да, Степан одержал блестящую викторию над венком, прибив его полотенцем! — констатировал Кот, глядя, как упомянутый веник уползает в баню, а за ним тоскливо утягивается и полотенце.

— Да, а как его угораздило провалиться? — спросил Кот.

— Не знаю, я не видела. — Катерина независимо пожала плечами.

— Как это? Он же тебя учил кататься. — удивилась Жаруся.

— Ну, я это… Ну, неуклюжая я. Не получается. А он того… Сердится. Я и пошла, решила полетать. А когда назад уже летела, увидела, что лед провалился.

— Неуклюжая ты? Ты? Ты неуклюжая? — Жаруся гневно взвилась со спинки стула. Цапнула Катерину за плечи коготками и вылетела из горницы вместе с девчонкой.

— И что это было? — удивился Волк.

— А, это наш мальчик, судя по всему нахамил Катюше, она ушла, и похоже, плакала. А Степан, даже и не сообразив, что её обидел, продолжал кататься. Жаруся не переносит, когда Катерину обижают. А вот куда она сейчас, понятия не имею.

До вечера ни Птицы, ни Катерины не было. Волк хотел было посмотреть в зеркало, но Кот и не подумал его доставать. Лень было. Степан, вышедший из комнаты, уже в приличном виде, долго Волка благодарил, а на вопрос, что на катке случилось, только пожал плечами:

— Да не умеет она кататься, и не учится. Падает через раз, и совсем как мешок падает! Ноги то заплетаются, то разъезжаются в разные стороны. Точно, корова на льду! И не упорная ни разу, чуть что, сваливает.

— И ты ей всё это конечно же так и высказал? Прямо в лицо? — прищурился Кот.

— Ну да, а что? — Степан удивленно смотрел на Кота, схватившегося лапами за голову и Волка, с безнадежным видом, упершегося головой в стену. — Вы чего?

— Ну, ты и баран! — только и сказал Волк.

— Степ, она же девочка. С ней так нельзя грубо. И никакая она не корова. И ничего себе мешок, который летает, и сумела тебя выручить, я уже про всё остальное молчу. И она-то тебе ничего такого не сказала? Мол, тюфяк, слабак, или что-то такое, а? — вздохнул Баюн.

— Ты может, и не обращал внимания, но она старается выходить из оружейной, когда у тебя что-то не получается, чтобы тебя не смущать. — продолжил за Баюном Волк. — И никогда тебе не сказала, что мол, неумеха, и неуклюжий, или там… криворукий неудачник, хотя уж сколько у тебя не получается…

Степану вдруг стало нехорошо. И правда, он-то в выражениях не стеснялся, да ещё думал, что надо Катьку расшевелить, а то совсем не старается, так что можно и не сдерживаться.

— Да, она-то понимает, насколько словами можно сделать больно. — добил его Кот.

— Я не знал. Я не подумал… А где она?

И Бурый и Баюн одновременно сделали такое движение, словно плечами пожали. Волк лениво лег к печке, и закрыл глаза, не слушая Степана, а Баюн уселся что-то искать в книгах. Мальчишка посидел у себя, пошлялся по оружейной, поупражнялся с мечом, и два раза его уронил. С грохотом! Каждый раз дёргался, что сейчас зайдет Волк и всё ему скажет! А потом решил побегать, раз уж ничего у него сегодня не ладится. Тронул перо, переодеваясь, сообщил в пространство, куда он, и выскочил из Дуба. И понесся, как будто за ним кто гнался.

— Подумаешь, нежная какая! Ну, сказал, и что? — уговаривал он себя. Но поганое чувство не проходило. — Нельзя так было. Катька, она, конечно, не фея. Вечно валится куда только можно, и куда нельзя тоже, падает на ровном месте регулярно, а уж на коньках, это вообще жуть! Но… Она же мой друг, а уж своим-то да так от души, да по морде… Нехорошо. Да и чужим не стоит, наверно. — и чем больше он думал, тем больше склонялся к тому, что надо бы извиниться. Ну, не то чтобы прям вот так, но как-нибудь эдак сказать…

— И предложу опять поучить на коньках. Не буду так уж ругать. Чтобы была поувереннее. Ага, точно! Так и сделаю! — и решив, что отныне он таким образом станет образцом любезности, он выбежал на утоптанную им же тропку, ведущую к озерной заводи. И остолбенел.

По льду уверенно ехала легкая, почти воздушная девочка. Нежно-голубое платье с опушкой по подолу, рукавам и вороту сияло искорками, то раскручивалось вокруг ног, то обвивало их, и она спокойно делала развороты, движения были плавными и красивыми, будто она слышала какую-то музыку. Степан подобрался поближе, быстро соображая, откуда в Лукоморье может быть такая?

— Вряд ли они тут фигурным катанием занимаются. А может, кто-то из сказки. Ну, не Снегурочка же… — и тут девочка повернулась и поехала к берегу, радостно маша рукой золотой птице, сидевшей на дереве на берегу.

Степан открыл рот, да так и остался стоять с открытым ртом.

— Не понял… Это что, корова-Катька что ли? Это небось ей Жаруся чего-то наколдовала…

— Спасибо тебе! Я уж думала, что я правда ничего не могу!

— Что ты девочка! Если ты можешь летать, то уж скользить по льду, это и вовсе ерунда! Просто кое-кто тебя обидел, ты и растеряла всю уверенность.

— Да нет, я и правда неуклюжая какая-то стала. Падаю всё время, тут он прав.

— Милая моя, ты же растешь. Когда птенец или ребенок растет, у него координация меняется, это пройдет, не волнуйся. И не обращай внимания на глупые замечания! Давай-ка ещё разок до вон тех деревьев!

Степан практически закопался в сугроб, глядя, как Катька легко катается. — Вот так, оказывается. Никакого волшебства. Она же умеет летать, почему я не подумал? Коровы-то не летают! — он выбрался из сугроба, пошел обратно к Дубу, и не заметив какого-то сучка, зацепился за него, пропахал носом тропинку, отфыркался от попавшего в ноздри снега, и наконец, уточнил у себя: — Ну и кто тут неуклюжий?

Катерина и Жар-птица появились под вечер, обе оживленные и довольные, и удалились в Катину комнату. Степан весь вечер сидел унылый, с ним ни Волк ни Баюн общаться не пожелали, оба коня ещё пару дней назад ускакали, не с банным веником же разговаривать?

— Ты как после проруби? — Катерина долго обижаться не умела, да и после утреннего катания уже столько всего было, что обида почти позабылась.

— Хорошо. То есть уже всё отлично! — Степан так обрадовался, что она не сердится! — Кать, спасибо тебе! Я бы без тебя не выбрался бы! Такой стал… Неуклюжий. Заехал прямо на тонкий лёд. — он неловко рассмеялся. — И, это, если ты не против, может, завтра покатаемся? Я больше не буду так! Обещаю!