Ольга Михайлова – Возмездие (СИ) (страница 3)
Гауденций бросил печальный взгляд на собрата, увидел его решимость, помрачнел, несколько минут размышлял, потом через силу со вздохом проговорил:
— Ладно, будь по-твоему. Запомни имя — Анна Фантони. Найдёшь её на улице Сан-Пьетро, у старой церкви святого Августина, примерно в четверти мили к югу от Кампо. Это в Черепашьей контраде. Остановишься у неё.
Альбино растерялся.
— Но я не могу остановиться у женщины.
Гауденций досадливо хмыкнул и со скрытой издёвкой проговорил:
— Для монаха сие похвально, но для мстителя излишняя разборчивость смешна и может выдать. В Сиене человек, шарахающийся от вина, притонов разврата и от женщин, так же странен, как девственница в блудилище. Что до Анны, в миру я — Джильберто Фантони, это моя мать, ей под семьдесят. Назови моё имя, и она приютит тебя. Запомни ещё два имени — Элиджео Арминелли и Камилло Тонди. Я не видел их много лет. Один был писцом в книгохранилище Пандольфо Петруччи, второй тогда же работал секретарём у Пикколомини. Не знаю, что с ними стало, но если встретишь их, приглядись, может, кто-то из них поможет тебе. Тогда, в юности моей, это были порядочные люди. Постарайся пристроиться в библиотеку или секретарём к какому-нибудь духовному лицу.
Гауденций вздохнул, помолчал, потом решительно проронил:
— И ещё. Франческо Фантони. Мой родной братец. Чёртов шут, посмешище сиенской знати, распутник и пьянчуга, позор рода. Мать жалуется в каждом письме. Но если выхода не будет, вспомни и о нём. Не всё же он пропил, надеюсь… — Альбино заметил, как потемнел и насупился Гауденций. — Ещё помни, что недоверчивость бывает пороком глупца, а доверчивость — слабостью умного. Равный порок — верить всем и не доверять никому, только первый благороднее, а второй — безопаснее. Не торопись. Смотри, слушай, наблюдай. Я буду молиться о тебе, брат мой.
Глава I. Гаер с улицы Сан-Пьетро
Сиена ещё спала под покровом мутных серых облаков, обещавших дождливый и пасмурный день, когда Альбино, накануне отпущенный аббатом Алоизием по семейным делам в город, уже добрался до предместья. Ничто здесь не изменилось за годы его отсутствия: дома цвета корицы, шоколадные черепичные крыши, квадраты темных окон и кое-где у порогов домов знати тускло чадящие факелы, силящиеся разогнать утренний туман. Улицы были ещё пусты, и шаги Альбино гулко отдавались в узких проулках под сводами арочных перекрытий.
Они с Гауденцием решили, что ему проще называться в Сиене своим привычным монашеским именем, которого там никто не знал, а вот фамилию Альбино выбрал их флорентинского родственника — Джанфранко Кьяндарони, близкую семье Буонаромеи, но в Сиене неизвестную. Сейчас он шёл по предместью и бормотал про себя: «Альбино Кьяндарони, Альбино Кьяндарони», стремясь сделать это имя привычным и родным для себя.
Он знал эти улицы с детства и легко нашёл старую церковь святого Августина. Сиена медленно просыпалась. Горожане выползали на балконы, мелькали в окнах. Спросив у встречного торговца зеленью дом Анны Фантони, Альбино быстро разыскал её жилище: уютный дворик, увитый побегами винограда, успевшего оплести стены и теперь, вившегося, ощупывая перила молодыми нежными усиками, по лестнице входа.
Альбино осторожно постучал, услышал внутри дома уверенные шаги. Дверь распахнулась. Было заметно, что стоявшая на пороге пожилая женщина нисколько не обеспокоена и ничуть не боится нежданного гостя, её тёмные глаза, умные и ясные, смотрели в упор и словно вопрошали, что надо пришедшему в этот ранний час в её дом без приглашения?
Альбино поклонился, стараясь улыбнуться женщине как матери.
— Мне неловко вторгаться в ваше жилище в столь ранний час, но я принёс вам письмо от вашего сына Гауденция.
Он произнёс волшебные слова. Лицо женщины, напряжённое и вопрошающее, тотчас смягчилось, радушная улыбка омолодила старческое лицо. Его тут же пригласили в дом, усадили на лучшее место и предложили вина. Пока монна Фантони читала протянутый им пергамент, Альбино незаметно огляделся. Обстановка в доме была не роскошной, но всё говорило о достатке. Женщина явно ни в чём не нуждалась, хоть и не была склонна к бережливости: дорогие книги лежали на полу, добротные вещи — небрежно висели на перекладине и частью были свалены на ложе, в подсвечниках стояло несколько дорогих восковых свечей, и на них тоже вовсе не экономили.
Монна Фантони тем временем прочла письмо.
— Джильберто называет вас другом и просит помочь с жильём. Комната наверху свободна, и я охотно предоставлю её вам, но… — она умолкла.
— Я заплачу за постой, — торопливо отозвался Альбино, полагая, что она намекает именно на это.
— Я ещё не прошу подаяние, — в голосе монны Анны мелькнула усмешка, — и друзья сына для меня гости. Но Джильберто говорит, что вам нужны тишина и покой для учёных занятий. Не мог же он не понимать, что… — женщина замялась и не договорила.
В эту минуту дверь без стука распахнулась, и на пороге возник мужчина лет тридцати с явными следами похмелья на лице. У него были такие же карие, как у Гауденция и монны Анны, глаза, но не блиставшие ясностью, а, напротив, обведённые дымной тенью и чуть осоловевшие. Стройный и очень тонкий в кости, он, пожалуй, был изящным, хоть недоброжелатель обозвал бы его тощим. На фоне чёрного, стягивающего талию колета выделялись руки с длинными пальцами и худыми запястьями. С правого плеча до левого бедра пролегал ремень, притороченный к кожаному, миланской работы чехлу, в котором за спиной пришедшего угадывался гриф не то гитары, не то лютни, а к поясу крепился маленький, едва на длину ладони, тонкий кинжал из Беллуно в дорогих, тоже миланской тиснёной кожи, ножнах.
— Франчо! — монна Анна явно не обрадовалась гостю, голос её зазвенел гневом. — Опять напился? Снова девки да блудилища? Зачем ты явился? Чего тебе надо? Позорить меня?
Альбино понял, что это и есть брат Гауденция Франческо, коего тот рекомендовал как позор рода Фантони, однако было незаметно, чтобы слова матери хоть на волос смутили непутёвого сынка. Он, как ярмарочный Бригелла, сложил руки и развёл их в комическом жесте.
— Ошибаешься, матушка, я зашёл всего лишь попросить кружку отвара ячменного солода, что хранится в кухонном погребе. Неужто же ты откажешь твоему страждущему сыну, распятому злой жаждой, в столь ничтожной просьбе, в глотке пива? — голос его был мелодичен, но некоторые слова Фантони выговаривал неясно.
Монна Фантони на глазах постарела.
— Как же мне надоели твои вечные попойки! Одно и то же, каждый день одно и то же! Девки да вино разве доведут до добра? Погоди вот, подхватишь галльскую заразу, будешь знать!
— Какие девки, матушка? — изумился Франческо.
Он быстрым жестом снял со спины чехол, расстегнул его и отбросил, в руках же у него возникла гитара, он нервными пальцами пробежал по струнам, явив слуху чистейшую мелодию тарантеллы, и вдруг шутовски загорланил, вертясь и пританцовывая:
Альбино удивился. Где бы ни учился петь мессир Фантони, он делал честь своему учителю, голос его, неожиданно мощный в столь худощавом теле, удивлял. Певец легко брал как верхние теноровые ноты, так и нижние баритональные. К тому же, несмотря явные признаки вчерашней попойки, Фантони явно был прирождённым танцором: двигался он странно легко, казался невесомым, как некий бес, молниеносно то исчезал, то появлялся спустя мгновение уже в другом месте. Монах заворожённо следил за ногами Франческо, поражаясь выделываемым па и изумляясь, и вдруг поймал себя на странном ощущении: предупреждённый Гауденцием о порочности этого человека, он, несмотря на откровенно грешный образ жизни Фантони, Бог весть почему почувствовал к нему тёплую живую симпатию.
Монна же Фантони, едва дослушав рулады сынка, упёрла руки в бока.
— Потаскун бесстыжий, вертопрах, горлодёр, баба, тень изнеженного развратника! Посмотрите-ка на это воплощённое похмелье после оргии, на эти круги под глазами, на руки, которым впору держать только женский веер! Позор моих седин! Срам моего дома! — однако, разразившись этой гневной тирадой, как судья — приговором, монна Анна всё же велела кухарке принести сыну пива, сама же в досаде вышла из комнаты.
Пиво появилось быстро, породив у Альбино подозрение, что служанка, не раз присутствуя при подобных сценах, едва заслышав голос мессира Франческо, сразу же направилась в подвал. И едва живительная влага оросила пересохшее горло певца, он обратил свой взор, ставший куда более осмысленным, на гостя матери и несколько мгновений пристально его разглядывал. В глазах его отчего-то промелькнула странная тоска, лицо на миг точно исказилось судорогой, но она тут же сменилась насмешкой.
— К нам в дом пожаловал монах? — осведомился он у Альбино, и голос его зазвучал отчётливей, хоть и глуше. — Такое выражение глаз я уже видал и не раз — у своего братца Джильберто. О, как оно мне знакомо! — скривил нос Франческо. — Эти глаза словно говорят: «Что мне за дело до ваших грязных мерзостей и пустых забот, бунтов черни и вечных убийств в тёмных проулках, я не желаю видеть пучины насилия и зла, что охватила мир, отойдите, греховодники, не пачкайте своими грязными руками мои белые ризы…» — и Франческо мелкими шажками прошёлся по комнате с выражением отрешённости на лице, которое, однако, гораздо больше походило на физиономию чистюли, унюхавшего вонь нужника на заднем дворе.