Ольга Мельник – Я – тварь (страница 1)

Ольга Мельник

Я – тварь

Я – ТВАРЬ

Я никогда не любил свою мать. Может быть, только в раннем детстве, когда еще ничего не понимал. В первый раз она мне стала неприятна, и я даже не хотел идти рядом с нею, когда старуха-соседка прошипела в спину матери, ведущей меня за руку из детского сада: «Шалава». Я не знал, что это означает, но почувствовал, что это что-то унизительное и обидное.

Мать услышала, но ничего не сказала, только ниже опустила голову и пошла чуть быстрее, больно сжав мне пальцы. Я попытался выдернуть руку, но мы уже вошли в подъезд, и она легонько подтолкнула меня вверх по лестнице.

Мы жили на первом этаже, в квартире, которую можно было считать коммунальной. Комната в квартире досталась матери по наследству от ее отца, моего деда, умершего от пьянства. Две другие принадлежали ее младшим братьям, сдававшим их жильцам.

Моя бабушка умерла при родах, когда произвела на свет двух крикливых мальчишек-близнецов. Дед остался без жены и тянул всех троих сам, как умел. Иногда он приводил в квартиру женщин в качестве хозяек, но ни одна не задерживалась. Никто из них не мог долго выносить вечно пьяного сожителя и всегда орущий мини-детский сад. Мать, правда, была тихой и спокойной, зато братья каждую минуту находили приключения: проказничали, дрались и очень шумели.

Дольше всех продержалась Дуня, очень жалевшая мою мать. Почти три года она боролась с пьянством деда и выходками мальчишек-непосед. Но и она, наконец, собрав вещи, перешла в свой небольшой, но чистенький домик, совсем недалеко стоящий от нашего. Мать иногда захаживала к ней, когда удавалось выкроить немного времени между уроками в школе и готовкой еды на всю ораву.

Когда матери исполнилось пятнадцать лет, дед договорился со знакомым армянином, хозяином продуктового магазинчика, чтобы она дважды в неделю помогала раскладывать продукты в подсобке и убирать помещение. Платили ей за это сущие копейки, но и они помогали продержаться на плаву, когда дед пропивал часть скудного семейного бюджета.

Армянин засматривался на худенькую фигурку матери и ее светло-пшеничного цвета волосы, которые она неизменно собирала в хвост. Вот за этот хвост он ее однажды и поймал в подсобке, закрыв потной жирной ладонью рот, чтобы не кричала.

– Будешь орать, вызову милицию и скажу, что ты воровка, шоколад крадешь.

И он сбросил с полки ее сумочку, из которой вывалились три шоколадки, им же тайком туда и подброшенные. Испуганная, мать плакала и пыталась отбиваться, но справиться со здоровенным мужиком не смогла. Когда все закончилось, он, застегивая ширинку брюк под нависающим пузом, пригрозил:

– Скажешь кому – убью!

Мать побоялась сказать даже Дуне, что случилось в магазине, и наотрез отказалась там работать. Армянин говорил деду, что девка ленива и неаккуратна, и он только из жалости к семье взял бы ее обратно, но мать уперлась и стойко выносила нападки отца, упрекавшего ее в неблагодарности и безответственности.

Через несколько месяцев стала видна ее беременность. Небольшой живот выпирал на тощей фигурке из-под любой одежды, и поэтому школу пришлось бросить – одноклассники не давали прохода издевками и презрительными ухмылками. Утешала одна Дуня, уже догадавшаяся, что на самом деле произошло, но не расспрашивавшая мать, чтобы не ранить ту еще больше.

Я родился в день рождения бабушки, за несколько дней до Нового года.

– Вот и подарочек под елочку, – съязвил дед, когда мать, вернувшаяся из роддома, развернула меня на своей кровати. Мальчишки, полюбопытствовав, отошли, и, надо сказать, никогда не трогали и не обижали меня, вообще вели себя так, будто меня и не существовало вовсе.

Мать устроилась в ЖЭК мыть подъезды, а когда содержание дома взяла на себя управляющая компания, осталась на своем рабочем месте.

В детский сад я ходил в одежде, доставшейся мне от материных братьев. Я не понимал, что люди много внимания уделяют тому, кто как одет, пока одна из девочек в группе не сказала:

– Какой у тебя старый свитер. И штаны короткие.

Мои ноги, и правда, выглядывали из-под нижнего края штанишек на добрых десять сантиметров, а носки ботинок были настолько сбитыми, что пальцы вот-вот могли прорвать тонкую преграду, отделяющую их от луж и камней на моем пути. Теперь я понял, почему все вокруг смотрят на меня то ли с жалостью, то ли с презрением, а в садике воспитатели ставят меня в самом конце короткой колонны из держащихся за руки детишек.

В первом классе меня били мальчишки постарше и называли черномазым, хотя у меня были светлые, как у матери, волосы, зато глаза были большими и черными, с длинными ресницами, а нос не оставлял сомнений, что моим отцом был далеко не славянин. Я часто плакал тайком от всех, спрятавшись в нашей комнате, пока мать была на работе. Она ничего не знала о моих горестях, я ей не рассказывал, а она не спрашивала, за что я был на нее очень зол. Вернувшись после мытья грязных ступенек в подъездах, она прижимала меня к себе, спящего на нашей общей узкой кровати, и шептала: «Сыночек мой родной». А я сбрасывал ее руку, пахнущую вонючим хозяйственным мылом, и впечатывался в стену, пытаясь отодвинуться.

Однажды, поздно вечером, она вытащила меня из полиции, как недавно стала именоваться эта структура. Меня, пятиклассника, старшие мальчишки поставили на стреме, пока вскрывали дверь небольшого ларька и вытаскивали сигареты и выпивку. Мне очень льстило, что подростки обратили на меня внимание и даже приняли в свою компанию, поэтому старался быть «своим в доску».

Полиция нас заграбастала «тепленькими», с большими пакетами, набитыми бутылками с водкой, энергетиками и сигаретами, буквально в пятнадцати метрах от места преступления. Мать о чем-то говорила с дежурным в полиции, плакала, а он, звеня ключами, повел ее в дальний кабинет и заперся с нею там на полчаса. Потом, выйдя, открыл ключом решетчатую дверь «обезьянника», выпустил меня и с мерзкой ухмылкой бросил нам в след: «Приходите еще!». Мать опять плакала, только уже дома, повернувшись ко мне спиной на кровати и тихонько вытирая лицо полотенцем, думая, что я не слышу, что она льет слезы. А я размышлял о том, что теперь мои друзья не станут со мною общаться, потому что я, во-первых, проворонил момент, когда полиция нас увидела, а во-вторых, они остались в «обезьяннике», за ними никто не пришел.

Я оказался прав. Мне набили морду и сказали, чтобы близко не подходил к компании. Мать была рада тому, что я чаще по вечерам оставался дома, ей было так спокойнее. Даже стала таскать мне книжки из библиотеки. Некоторые оказались интересными. Я открыл для себя Джека Лондона и Джонатана Свифта. Учительница в школе похвалила меня за сочинение. Правда, все равно поставила «тройку», сказав, что в тексте много орфографических ошибок.

Мать заболела гриппом, болела тяжело, с высокой температурой и надрывным кашлем. На работу не ходила, просила меня подменить ее. Я долго упирался, но потом согласился, с уговором, что все буду делать ночью. На мое несчастье, меня увидела бабка одного из моих одноклассников, похвалила за то, что помогаю матери. Я потом долго со страхом ожидал, что в классе начнут дразнить. Но бабка, видимо, была мудрой женщиной, пожалела меня и ничего дома не сказала.

Зато в библиотеку я пошел без возражений – наступил срок обмена книг. Там-то мне и попалась потрепанная, с полуоторванным корешком «И все-таки она хорошая» Михаила Панова. Эта книга подружила меня с орфографией, увлекла легким, интересным, сказочным повествованием. Может быть, с нее и начался мой интерес к языкам.

Денег на репетитора у нас не было. Да я и не просил ничего и никогда. Знал ответ. Поэтому учил английский и французский самостоятельно. Находил в библиотеке учебники, что-то спрашивал у учителя в школе. Но тот, сам недавно еще студент, был не слишком силен в языке, по моим догадкам круглый троечник, поэтому толковых советов в овладении иностранной речью дать мне не мог.

Я рос. В седьмом классе мой рост значительно увеличился, и куртка, в которой ходил в школу, стала настолько мала, что рукава выглядывали из нее чуть ли не по локоть. Мать повздыхала, потом весь месяц мыла полы без выходных и еще мела улицу вокруг нашего дома и соседней девятиэтажки. Получив зарплату, сидела кровати, раскладывая ее по назначению – на коммунальные расходы, на питание, на куртку мне. Последняя статья оказалась самой бедной на купюры.

– Придется просить аванс под следующую зарплату, или матпомощь, – сказала она, стараясь не встречаться с моим обвиняющим взглядом.

С работы на следующий день пришла очень поздно, вся какая-то растрепанная и со слезами на глазах. На мой вопрос ответила, что все в порядке и денег на новую куртку хватит. Но хватило лишь, чтобы купить в комиссионном магазине. Правду сказать, совсем не заметно было, что курточку носил кто-то другой до меня. Это была настоящая косуха, хотя и из искусственной кожи, черная, с заклепками и «молнией» от ворота до кнопки пояса на правом боку.

В первый же день одноклассники придирчиво осмотрели мою обнову и, не найдя, к чему придраться, спросили:

– Украл? Или насосала?

Последнее, вероятно, относилось к моей матери. Я не сдержался и влепил кулаком прямо в наглую рожу. В ответ получил такой же удар. Глаза заволокло красным, я в ярости лупил одноклассника куда попало, почти не видя, так как мое лицо заливала кровь в вперемешку со слезами и соплями. Куртка в драке разорвалась пополам прямо посередине спины, а один рукав был порван в клочья. В конце концов нас растащили учитель с завучем, привели на ковер к директрисе. Та угрожала исключить из школы, поставить на учет в инспекции по делам несовершеннолетних и все в том же духе. Зло выговорившись, потребовала, чтобы в школу явилась мать. После этого визита атмосфера дома стала еще невыносимей. Куртка ремонту не подлежала, мать плакала, я нервничал и убегал на улицу бродить по городу.