Ольга Лукас – Тринадцатая редакция. Модель событий (страница 64)

— С тех пор ты научился прятать фантики? — усмехнулась Вероника.

— Нет. С тех пор бабушка научилась прятать конфеты, — признался Виталик.

Вероника всыпала в кастрюлю с супом последние приправы, вышла на лоджию, приоткрыла окно и махнула гостю рукой — мол, присоединяйся. Виталик послушно поднялся на ноги и подошёл к ней.

— Если бы у меня была лоджия, я о таком порядке мог бы только мечтать, — вздохнул он.

— Почему же «только»?

— Потому что в мечтах моих она была бы красивой и благоустроенной. А на деле я забросал бы её всяким хламом, велосипед туда поставил, лыжи, магазинную тележку, которую мы с Лёвой на спор угнали в «Ленте», уродливую хозяйскую тумбочку, испорченный телевизор...

— Телевизор-то зачем? Его точно выбросить надо!

— Да я его выбросил, конечно. Но был бы балкон или лоджия — поставил бы туда, чтоб на помойку не тащить.

— Нет, я так не могу. Я — квадратно-гнездовая особа, и мне надо, чтобы всё было разумно и удобно. Кресло, к примеру, стоит здесь не просто так, а с умыслом: если присесть на него, видно в просвет между домами башенку с флюгером. Летом тут всё утопает в зелени, можно чуть-чуть прикрыть глаза, глядеть на эту башенку и воображать, что дело происходит в Голландии.

Виталик посмотрел в сторону просвета между домами, но башенки никакой не разглядел, увидел лишь мутное пятно, очертаниями в самом деле напоминающее башенку.

— Ты линзы, что ли, носишь? — завистливо спросил он. Да, ему окулист уже много раз предлагал поставить линзы, гарантирующие стопроцентную коррекцию зрения, но их же надо каждый вечер снимать. И каждое утро надевать. Это же рехнуться можно!

— Линзы? — удивилась Вероника. — Зачем? У меня просто хорошее зрение.

— Бывает же.

— Бывает. И не так редко, как кажется. Если с детства следить за своим здоровьем, оно, как правило, не портится.

— Ууу, начинается! Сколько можно! Не читай в темноте — ослепнешь! Не сиди за компьютером — глаза сломаешь! Не делай то, это и это, тогда проживёшь свою единственную и неповторимую жизнь здоровым, скучным и печальным овощем.

— Ммм?.. Это ты к чему? — удивлённо взглянула на него Вероника.

— К тому, что я сам решу, что мне делать, а чего нет.

— А мы разве сейчас о тебе разговариваем? Мне показалось, ты спросил, ношу ли я линзы.

Виталик не нашёлся, что ответить, и даже растерялся. Но Вероника как будто и не заметила его замешательства и продолжала спокойно и плавно, с некоторой повествовательной интонацией:

— Ну что ж, давай поговорим о тебе. На мой взгляд, очки тебе очень идут. Когда ты молчишь, кажется, что ты серьёзный такой, умненький мальчик.

— А потом я открываю рот, и всем становится ясно, какой я развесёлый дебил.

— Когда ты открываешь рот, ты становишься похож на взъерошенного голодного птенца, — застенчиво призналась Вероника, — и мне сразу хочется тебя накормить.

— Так за чем дело стало? — щёлкнул клювом птенец.

— Поразительный проглот! Ты без меня не ешь совсем, что ли? — восхищённо произнесла хозяйка.

Виталик с аппетитом наворачивал мясо по-бургундски по рецепту единственной и неповторимой Джулии Чайлд, а Вероника сидела напротив и с удовольствием наблюдала за ним. Приятно, когда находится тонкий ценитель твоей стряпни, который не пытается апеллировать к авторитету своей мамы: та, дескать, всё равно готовит мясо лучше.

Не переставая говорить и размахивать руками, «ценитель» капнул соусом на футболку, но даже не заметил это. Вероника машинально взяла салфетку и вытерла грязное пятно. Виталик вздрогнул и посмотрел на неё.

— Задумалась, — сдержанно улыбнулась хозяйка. — Глядя на тебя, я подумываю о том, что, может, мне и в самом деле надо ребёнка завести?

— Я готов содействовать! — заявил Виталик и чуть не подавился, Вероника посмотрела на него так, что стало ясно: линзы она точно не носит. Такой взгляд проморозил бы дырку в любых, даже самых дорогих и суперсовременных линзах.

— Мальчик, а ты не слишком много на себя берёшь? — наконец сказала она. — Ты уверен, к примеру, в том, что предлагаешь качественную... ммм... услугу?

— Уже не уверен, — мрачно глядя в тарелку, признался «мальчик». — Наверное, мне нужна повторная сертификация.

— Сертификация? — почему-то развеселилась Вероника. — Хороший выбор, одобряю. Но на меня, знаешь ли, не так-то просто угодить. Не жалуйся потом, если огребёшь комплексы на свою голову.

— Никогда ещё я не слышал такого восхитительного «да»!

«А ведь он может быть очень симпатичным, когда не кривляется», — подумала Вероника и решительно метнула в мойку грязные тарелки.

— Посуда подождёт? — оживился помилованный Виталик.

— Да. Но потом ты её помоешь! — распорядилась хозяйка.

Кухня опустела. С лоджии сквозь незакрытую дверь ворвался тёплый, совсем летний ветер и закружил на столе салфетку с пятном от бургундского соуса.

Дверцы шкафа были распахнуты настежь. Рубашки, джинсы, футболки и жилетки летели в разные стороны. Джордж только успевал подхватывать одни вещи и уворачиваться от других. Он пока не понял, что происходит, но собирался докопаться до истины с минуты на минуту.

Дмитрий Олегович буквально выдернул беднягу изза стойки — Джордж, едва оправившийся после спонтанного вечернего возлияния, только и успел пожелать постоянной посетительнице доброго дня и прошептать бармену рецепт её любимого кофе. И что же теперь? Теперь этот, с позволения сказать, лучший друг, с тихим рычанием разоряет его гардероб.

— Может, всё-таки скажешь, что случилось? Могу «скорую» вызвать — тебе укольчик поставят.

— Не надо пока «скорую», — буркнул его друг. — Вот это и это я беру, ага?

Он выбрался на середину комнаты, аккуратно перешагивая через лежащие на полу вещи. В его руках были умеренно-скучные светлые брюки и такой же свитер.

— Пожалуйста, бери, — пожал плечами Джордж. — Вот уж чего не жалко. Ты, может быть, всё-таки объяснишь мне, в чём дело?

— Ни в чём. Я просто покидаю этот город, понимаешь? А на улице потеплело.

— Вот прямо сию секунду — покидаешь? — Джордж привык ничему не удивляться. — Хозяин скомандовал — к ноге?

— Нет. Просто я уезжаю отсюда. Не могу больше, — признался Дмитрий Олегович и зачем-то уселся на пол. — В этом городе я начинаю скучать по самому себе. Я словно Пенелопа, которая ждёт Одиссея, но Одиссей — это тоже я. Как будто меня оторвали от меня, я заблудился, проснулся не там, где осталась спать моя душа, и теперь ищу её по переулкам и проходным дворам.

— Это всё город. Он скучает по тебе. Он знает, что ты вернулся ненадолго. И когда ты приезжаешь, заставляет почувствовать разлуку — так, как чувствует он.

— Драматическая история несчастной любви большого города к маленькому человеку. Но это город нельзя любить. С ним невозможно найти общий язык, он постоянно притворяется, он прикидывается. От него можно ждать любой подставы, но никогда не знаешь, чего от него ждать на этот раз. Как ты можешь его терпеть?

— Я умудряюсь терпеть даже тебя. Говорят, что это тоже невозможно.

— Какое чудесное совпадение. Представь себе, я тоже справляюсь с невозможным — терплю этого обновлённого, чужого тебя — и даже делаю вид, что ты — тот самый Джордж, с которым мы сидели за одной партой.

— Я — Чужой! — страшным голосом сказал Джордж. — Меня сожрали и выплюнули инопланетные черви, и я стал межгаллактическим зомби. Теперь ты знаешь страшную тайну, и мне придётся сожрать и выплюнуть тебя. А может быть, даже переварить и исторгнуть другим способом.

— Я думал, что ты устал и тебе надо просто немного отдохнуть, чтобы стать прежним. А ты всего лишь изменился. Необратимо. Навсегда.

— Ты так говоришь, как будто я сам не заметил, как умер, — с преувеличенной бодростью в голосе сказал Джордж.

— Нет, ты не умер. Ты научился быть каким-то... счастливым. — Дмитрий Олегович в последний момент проглотил эпитет «омерзительно».

— Я не научился, — улыбнулся в ответ Джордж. Он хорошо знал своего старого друга, так что это непроизнесённое «омерзительно» явно прозвучало в его ушах.. — Я вспомнил, как это бывает. И перестал стесняться того, что своим счастливым и довольным видом я вызываю омерзение в сердцах самых близких людей. В конце концов, эти люди тоже не во всём соответствуют моим идеалам, и ничего, я же их терплю.

— О как! — одобрительно хмыкнул Дмитрий Олегович.

— Я умел быть счастливым — куда более счастливым, чем сейчас, — с самого детства. Лет до пяти, кажется, мне удавалось таковым и оставаться. Но кто-то из родственников — скорее всего, отец — намекнул мне, что смех без причины — признак дурачины, что искренняя радость свойственна только маленьким деточкам, а я уже большой мальчик, ну и так далее. Постепенно я научился скрывать своё счастье от окружающих. Их ведь это так раздражало, они делались от этого несчастными, и я решил...

— Что причина их несчастий — в тебе. А по закону о сообщающихся сосудах вся радость, от которой откажешься ты, вернётся к ним, и наоборот.

— Что-то вроде того. Но они не стали счастливее оттого, что я перестал радоваться. А я постепенно научился притворяться слишком хорошо. А потом познакомился с тобой.

— А уж я-то объяснил тебе, что разумный человек должен презирать всё вокруг, и точка. Иначе он не имеет права считать себя человеком разумным. Каждая улыбка — минус десять пунктов IQ.