Ольга Левонович – Тот, кого рядом нет (страница 2)

– Это тоже гранит.

– Гранит? – удивились дети.

– Да. Он распадается, и в результате из кварца, вы уже знаете, получается песок, а полевой шпат и слюда, измельчаясь, образуют…

– Глину! – первой догадалась Неля.

– Тему урока вы уже знаете – «Образование глины и песка». А теперь вернемся в класс и запишем итоги нашей экскурсии.

… Мальчишки полетели вниз. Ветер свистел в ушах, ноги несли сами. Мальчишки жужжали и рычали, в их руках были рули из веток. Они – гонщики! Летели, и воздух, настоянный на запахах прелых листьев и хвои обвевал их, холодил щеки и уши. Они скоро домчатся до школы, успеют передохнуть и попрыгать в пустом классе, пока придёт Ирина Витальевна.

Девочки тоже не удержались, ринулись следом за одноклассниками. И у самой молоденькой учительницы было желание помчаться следом за своими учениками, но она сдержала себя – не солидно как-то. Если бы урок физкультуры – другое дело. Там можно побегать, поиграть с детьми.

Отсюда, с высоты, село – как на ладони. На западе и севере – поля, до самой кромки далекого леса, на востоке – вот эта сопка и еще гряда сопочек пониже, лес. С юга село огибает речка Ургуйка. В селе две длинные улицы, с юга на север, да несколько улиц поперёк, вдаются прямо в лес, и сосны, березы растут в оградах, огородах. С виду тихое, сонное, добродушное село.

Ирина Витальевна вспомнила, что надо ещё успеть дать домашнее задание, поспешила в школу.

Глава 3. Рыжая Ада

Дом, в котором жили Ирина Витальевна и её новый сосед, Сурков, был четырёхквартирным. С их стороны двор зарос бурьяном, забор едва держался. С другой стороны проживала пенсионерка Поля, бывшая школьная уборщица. Её ограда была чистенькой, дорожка выложена кирпичом, на клумбах цвели поздние астры, вдоль крепкого забора тянулась ровная поленница.

Квартирка у неё, как у всех, была крошечная – кухонька да комната, но очень уютная. Полки украшали кружевные салфетки, на полу лежали полосатые домотканые половички. Четвёртая квартирка с её стороны пустовала, там шёл ремонт. Ждали учителя химии, для него и готовили жильё.

Заканчивался первый учебный месяц, когда долгожданный химик прибыл. Вернее – химичка, Ада Андреевна. Пока в квартире досыхали свежевыкрашенные полы, её временно поселили у Ирины Витальевны.

Она вошла в Иринину квартирку, рыжая, высокая, полновато-рыхлая, и хозяйка, тихо вздохнув, поняла: придется уступать свою узкую девичью кровать гостье, а самой ютиться на раскладушке.

Ада Андреевна сразу так заполнила собой пространство, что стало трудно дышать. Или это духи у неё были такие – пряные, смесь сандала, орхидеи и арабского жасмина. Конечно, Ирина никогда бы не разобралась в столь изысканном цветочном букете, если бы Ада сама не похвасталась. Духи, по её словам, на рынке стоили две Ирининых зарплаты. Ирина бы больше заплатила, только бы поскорее запах этот выветрился из квартирки. Но пока приходилось терпеть.

Ада, едва вошла в квартирку, окинула тоненькую фигурку Ирины цепким глазом. Пшеничные волосы, некрашеные, собраны в хвост, серые глаза в светлых ресничках, розовые губы.

«Деревенское дитя, наивность бесподобная, – вынесла она, по привычке классифицировать людей, мысленное определение, и вздохнула с легкой завистью, – мне бы такую кожу, я без косметики в зеркало смотреть боюсь. Конечно, у них тут, в деревне – воздух, экологически чистые продукты».

Аду Ирина разглядела вечером, за ужином. Гостья оказалась её ровесницей, во что трудно было поверить. У нее были короткая стрижка морковно-рыжего цвета, точёный длинный нос, оранжево-накрашенные губы и глаза то ли жёлтые, то ли коричневые. Цвет разбавленного водой чая. Была в Аде красота, но отталкивающая. Почему – Ирина не могла пока понять.

… Класс заворожённо следил: колбочка должна была сорваться. Но нет, обошлось. Теперь пробирка… Как химичка умудрялась манипулировать стекляшками, имея такие ногти? Ярко выкрашенные ногти, хотелось сказать – когти, были чудовищной длины.

Ада Андреевна установила штатив с пробиркой, зажгла спиртовку. Поплыл острый запах. Учительница накинула на огонь стеклянный колпачок и, монотонно объясняя, записала формулы на доске.

Кому она говорила? Мелу, что крошился в когтистых пальцах? Доске? Кому угодно, только не ученикам. Но они старательно списывали формулы в тетради. Она ходила по рядам, зорким взором поглядывала в ученические каракули, сразу замечала ошибки и подчеркивала их ногтем, почти прорезая лист бумаги.

На её уроках никому не хотелось ни шушукаться, ни смеяться. Нет, она не кричала, не бегала за директором, она просто оставляла после уроков, и это было страшное наказание. Обреченный на муку подходил к ней с исписанными листочками, она молча указывала ошибки и отправляла ученика на место. Так до тех пор, пока жертва не принесет верное решение.

Она научила учеников ненавидеть Химию, одну из самых интереснейших наук на свете. Но знания в ученических головах остались на всю жизнь.

Пока двое-трое страдальцев маялись за партами, она писала планы, раздумчиво поднимая свои чайные глаза к потолку. Тогда в них прорезалась мысль. Но когда покидала кабинет, взгляд её снова ничего не выражал.

Она шла вдоль окон, и отражение её волос прыгало по нижним стеклам пучком рыжего пламени.

Квартира её, наконец, была готова, и Ада Андреевна взялась за обустройство своего гнездышка. Старуха-соседка за полцены уступила ей свою полутораспалку. Поперёк комнаты, под потолком, Ада попросила рабочих натянуть проволоку, на которую повесила тёмно-вишневые шторы. Получилась мини-спальня.

Вещей у Ады было немного, но в школе дали тумбочку и стол, стулья, в магазине купила Ада зеркало, небольшой палас. Заглянув в её гнездо, Ирина успела подивиться – при таких денежных запасах зачем понадобилось ехать в глухое село, учительствовать?

В другой раз, заглянув по-свойски к Аде Андреевне, Ирина застала там физрука, Олега Степановича, и смутилась. Тот заявил, что пришёл проводку наладить, и засобирался домой. Но Ада так посмотрела на застывшую у двери Ирину, что та вылетела, не простившись, и решила, что больше к Аде – ни ногой!

«Проводку! – рассуждала она про себя, – После капитального-то ремонта!»

Глава 4. Два товарища

– Ах, какая женщина, – напевал рослый, лысоватый Олег Степанович. Он, в мешковатом спортивном костюме, укладывал волейбольные мячи в подсобке спортзала, по совместительству – курилке. Здесь висел запах пыли, дешёвого табаку, вперемешку с иностранным одеколоном. Последний запах, впрочем приятный, шел от Рудольфа Борисовича.

– Я их всех ненавижу, – сипловато отозвался историк. Он снял очки – после живописного рассказа Олега Степановича они запотели. Близоруко щурясь, он взялся протирать стёкла клетчатым платочком. Соломенная прядь норовила занавесить глаза.

– А чего их, баб, ненавидеть, – хохотнул физрук, – среди них всякие попадаются. Но эта – кошка… Я жене сказал, что – на тренировку, а сам позанимался с ребятами часок, и…

Дверь спортзала скрипнула, сунулась черная голова Юрича:

– Рудик тут? А я за тобой.

– Да, да, пойдем, – Рудольф Борисович был явно рад, что заботливый Юрич увёл его из компании физрука.

Кроме бойкого языка, у Юрича было доброе сердце. Он с первого дня принялся опекать хмурого горожанина, как наседка неразумного цыпленка. Сельчане тянули шеи из-за невысоких заборов, чтобы посмотреть, как длинный Юрич, в развевающемся плаще, несется по улице, неся в согнутых руках на отлете нечто круглое, махровое, в полосочку. Сурков выглядывал в щелочку из сеней и мучился, видя всеобщее внимание.

Юрича, похоже, его переживания нисколько не трогали. Напротив, у Рудольфа иногда возникали подозрения, что тот нарочно устраивает представление. Юрич с жаром опровергал эти клеветнические домыслы.

– Мамаша ведь не будут по ночам варить! Как сварили, так я и доставил! – и деловито разматывал полотенце. На свет появлялась кастрюлька с ароматным супом или котлетками в горячем картофельном пюре. Рудольф, всё ещё ворча, стремительно опустошал посуду, а Юрич сидел напротив, подперев щеку рукой, и материнские чувства переполняли его.

Он учил горожанина правильно топить печь. Впрок заготовил растопки, принёс из дома настоящую, кованую кочергу.

Иногда Юрич, прибыв к четырехквартирному, выбирал вместо свежеструганного крылечка старое, с перилами. Ирина ахала, всплёскивала руками, когда Юрич, лукаво блестя каре-зелеными глазами, рассказывал о деревенских новостях.

Сообщения о соседе занимали в блоке новостей последнее место, но были самыми жгучими.

– Как будто меня надоумил кто! Дай, думаю, вернусь, посмотрю, что он делает. Захожу, и сразу чую – чадный запах! Углей полно, а этот чудак трубу захлопнул! А ведь и ты отравиться могла бы! Запросто! Угар бы просочился, через подполье. Ладно, я заглянул, открыл трубу вовремя.

Ирина непритворно ужасалась, прижимала ладошки к горящим щекам.

В самом деле, отношения историка с печью как-то не заладились. Он воспринимал её как большое капризное существо, от которого только и жди неприятностей. То она чуть не отравила его, то не хотела затопляться, он две тетради сжег с планами.

А в начале октября устроила очередной сюрприз. Впоследствии Рудольф сам удивлялся – как не сообразил вовремя? От усталости, должно быть. На уроках он утомлялся страшно, особенно первое время.