Ольга Ларионова – Искатель. 1978. Выпуск №2 (страница 11)

И сразу пропало мое мистическое предчувствие чуда, и я понял, что волновался главным образом потому, что в этом старом окопе, разрытом уже по грудь, ничего не напоминало о бывшем бое.

— Конечно, не здесь, — сказал Игорь Курылев.

Я понял его.

Ведь если этот окоп тот самый, а следов боя нет, значит, Иван попал-таки в руки фашистов. И что бы ни говорил дед Семен, это не снимет тяготевшего над всеми нами обвинения.

— Не было такого длинного окопа, только ячейка, — сказал дед. — Точно помню, Иван коленками в стены упирался. Может, этот потом вырыли? Меня-то не было, но, говорят, в сорок четвертом, после освобождения, в поселке наши солдаты стояли…

Мы перестали копать, вопросительно посмотрели на старшину. А старшина уставился на меня, словно спрашивал, что, мол, научный руководитель, обмишурился?… Трудно сказать, сколько бы мы так вот играли в гляделки, если бы от курганчика, на котором сидели девчонки, не послышался взволнованный говор. Мы все повернулись туда и вдруг вздрогнули от леденящего душу вопля.

Я давно заметил, что человек лучше всего определяется по отношению к крику другого человека. Эгоистичные пацаны тотчас кинулись врассыпную. Все мы, стоявшие с лопатами, застыли на месте, не зная, что делать. И только старшину как ветром сдуло — кинулся туда, на крик. Поймал, грубо схватил за плечи бежавшую навстречу Нину.

— Там!.. — Нина спряталась за старшину, как за столб.

Я сразу подумал, что тоже мог бы побежать и так же вот схватить Таню. Но бежать было уже поздно: паника опадало, как грунт, вскинутый взрывом.

— Там! — твердила Нина. — Ремень…

Смущенная подошла к старшине Таня. Из ее взволнованного рассказа стало ясно, что произошло. Они спокойно сидели на своем бугорочке, ковырялись в земле. И вдруг Нина вытянула странный плоский корешок. Наклонилась поближе, чтобы рассмотреть, а Волька как раз в этот момент и сказала, что это ремень того самого пограничника, которого ищут, что он тут и лежит, мертвый.

Мы подошли, быстро разрыли остатки ремня и выкопали совсем зеленую, почти черную красноармейскую бляху со звездой.

— Точно, тут и было, — сказал дед обрадованно. — Еще я подумал: хорошая позиция у Ивана, вся дорога как на ладони.

И в самом деле, с этого места дорога просматривалась лучше. А вот бухту совсем не было видно, только море. Это, наверное, и смутило меня в прошлый раз: как же выбирать позицию, если не видно самого главного — бухты. Но у тех, довоенных, пограничников, должно быть, имелся еще и другой окоп, специально для наблюдения за бухтой. И бугор меня смущал: кто ж на таком пупе окоп копает? И только теперь я подумал, что это не окоп вовсе, не боевая позиция, а прежде всего наблюдательный пункт. А ему самое место повыше.

Начав копать, мы сразу поняли: точно, тут. Вместе с щебенкой с лопат посыпались гильзы, большие, с узким горлышком, довоенные. Мы складывали их горкой на подостланную газету. Скоро рядом с гильзами легло несколько колец с чеками от гранат. Потом нам попался пустой диск старого дегтяревского пулемета и порванная осколком алюминиевая фляга с ясно различимыми, глубоко выцарапанными инициалами «И. К.».

Было странно и страшно держать в руках наши находки, потому что уже не оставалось сомнений, что все это следы боя, о котором говорил дед Семен. С каждым найденным предметом росла уверенность: не мог человек, один вставший против целого гарнизона без каких-либо надежд на победу, не мог он живым попасть в руки врага.

Нашли мы и ствол пулемета, бесформенный, тяжелый, как палица, с приросшими к нему окаменевшими комьями земли. А вот невыстреленного патрона не было ни одного. Это убеждало: Иван дрался до последнего. Но это же наводило на тревожную мысль: а что было потом, когда патронов не осталось? Тревога росла по мере того, как мы углублялись в землю, потому что никаких останков человека в окопе не было.

Игорь, не спрашивая разрешения, отошел в сторону, сел там и мучился в одиночестве, стараясь не смотреть в нашу сторону и поминутно взглядывая на нас. Копали мы по очереди, осторожно кроша землю, выбрасывая ее руками, потому что с длинной лопатой в узкой ячейке было не развернуться. Старшина и дед Семен коршунами нависали над ячейкой, растирая каждый ком земли. Поодаль терпеливо сидели поселковые ребятишки. Мы копались в земле уже четвертый час, а они все ждали чего-то, не расходились.

И снова подошла моя очередь лезть в ячейку. Я спрыгнул в нее и почувствовал под ногами словно бы подвижной гравий. Копнул лопатой и выложил на бруствер сразу пригоршню гильз. Стало ясно, что это дно ячейки и дальше копать бессмысленно. Я машинально ковырял сразу уплотнившийся грунт, все не веря, не решаясь вылезти из ячейки. Но тянуть дальше было уж совсем нелепо, я выпрямился, огляделся последний раз и увидел в стенке небольшую осыпающуюся ямку. Покопавшись в ней, понял, что это была ниша, в какие солдаты обычно складывали боеприпасы. Я и копался-то в расчете найти именно боеприпасы. А нашел массивный, совсем чистый от земли портсигар. Потер его о рукав и скорее из любопытства, чем на что-то рассчитывая, потянул створки в разные стороны. Портсигар неожиданно легко раскрылся, в нем, сложенная вчетверо, лежала толстая вощеная бумага. Не говоря ни слова, я потянул раскрытый портсигар наверх и выпрыгнул из ячейки. Старшина присел на щебенку, принялся разворачивать ломкий лист.

— Бумага? — оживился дед. — Кажись, та самая, та самая, кажись. Погоди-ка, очки достану.

Он засуетился, шаря по карманам. Краем глаза я видел, как оживились пограничники, сидевшие в стороне, как насторожился Игорь, начал уже вставать, чтобы подойти, посмотреть. А старшина тем временем осторожно приоткрыл листок, чтобы не сломался на сгибах. Но он все равно сломался, раскрылся широко, и я не то чтобы прочел, а как-то сразу охватил взглядом трудноразличимые карандашные каракули.

Старшина тут же снова сложил бумагу и захлопнул ее в портсигаре.

— Ничего не разберешь. Надо экспертам отправить. — И подозрительно посмотрел на меня. — Верно говорю?

— Так точно! — машинально ответил я. И лишь после этого удивился странному поведению старшины, потому что написанное на листке было ясным и понятным.

«Любый Иване зачем зря погибать сдавайся немецкому командованию они с нами обращаются хорошо гауптман Кемпке обещал простить тебя и отпустить ко мне сдавайся Иване твоя Анна Романько».

Ну и денек выдался на мою долю! Не было таких а моей жизни и, наверное, не будет. С утра — пожар, потом раскопки и эта проклятая записка. А потом и еще чище…

Едва мы вернулись на заставу, как меня вызвали в канцелярию. Там был уже старшина, что-то горячо доказывал начальнику заставы. Когда я открыл дверь, они оба повернулись и посмотрели сурово, осуждающе. И долго молчали, словно придумывали, что со мной делать — поощрить или наказать.

— Записку читал? — наконец спросил начальник. — Что в ней?

Я слово в слово пересказал содержание. Всю ведь дорогу думал об этой записке, и если вначале улавливал только смысл, то потом она вся восстановилась перед глазами. Как фотоснимок, который видел мельком и который после долгих воспоминаний врезался в память единым цельным образом. Восстановилась до каждой запятой. Впрочем, ни запятых, ни вообще каких-либо знаков препинания там не было. Из чего можно было заключить о «высокой» грамотности «соблазнительницы Анны».

— Во глаз! — восторженно сказал старшина. — Пограничный глаз. Я и прочесть как следует не успел, а он — сразу…

— Ну что скажете? — спросил начальник. — Ведь она приходится теткой вашей Тане.

Вот те на! Я пришел сюда выслушивать, а мне высказываться велят. Что я могу сказать?

— Кто еще знает о записке?

— Товарищ прапорщик.

— Только вы двое?

Я понимал деликатность начальника. Верняком хотел спросить, не проболтался ли. А я, честно говоря, вовсе и не думал секретничать, просто не успел никому ничего сказать.

— Никому ни слова, ясно? — сказал начальник и, задумавшись, посмотрел в окно.

За окном было солнечно и тепло, и я видел, как сержант Истомин, раздевшись до пояса, крутил на турнике свое коронное «солнце». Воскресный день давно перевалил за середину, а мне еще предстояла уйма дел. Надо было стирать и зашивать — устранять последствия «героической борьбы с пожаром». И письмо домой собирался написать, на которое уже две недели не мог выкроить минуты. И еще поспать следовало и за прошлую ночь, и за будущую, поскольку вечером предстояло идти в наряд на ПТН. И еще подумать надо было, хорошенько подумать о Тане и ее тетке Анне…

— Вот что, — после некоторой паузы сказал начальник. — От службы я вас сегодня освобождаю. Опять пойдете в поселок.

Я затосковал. Идти в поселок, значило встретиться с Таней. А как с ней разговаривать? Легкой болтовни, к какой я привык, сегодня бы не получилось, а быть с Таней серьезным я просто не умел.

— Задание вчерашнее, — сказал начальник. — Попытайтесь еще поговорить с этим… Волчонком. Она к вам относится… не как к другим. Ясно?

Мне ничего не было ясно. Но я не стал спрашивать, потому что думал о том, как теперь спасти самолюбие гордой Тани. Лучше всего бы взять да сжечь проклятую записку. Зачем ворошить прошлое?! Но я понимал, что это невозможно. Прошлое уже взяло нас за горло, и просто зажмуриться, не замечать его никак было нельзя. Оно жило, это прошлое, оно надвигалось, словно танк, и единственное, что нам оставалось, — встретить его, как подобает, с открытыми глазами.