Ольга Ларионова – Искатель. 1967. Выпуск №1 (страница 27)
Сдерживая дрожь в пальцах, я проиграл этот вариант на счетной машине. Вероятность благополучного спуска оказалась равной одному к девяносто девяти. Михаил и бровью не повел.
— Хоть один к миллиону! — безмятежно сказал он. — Если есть самая крохотная возможность, я ее использую.
— А почему бы тебе просто не прыгнуть в космос без скафандра! — спросил я как можно ядовитее. Честное слово, он посмотрел на меня с сожалением.
— Самоубийство — это возвратиться ни с чем. И это не только самоубийство, это предательство. Да, да, предательство! — раздраженно закричал он, хотя я не произнес ни слова. — Предательство по отношению к умершим. Пока мы валялись в анабиозе, над землей пролетело триста двадцать четыре года. Все, кого мы знали, умерли. Их внуки тоже умерли. Но мы обязаны выполнить их завещание. Вспомни академика Сергеева, его речь на прощальном митинге. «Ребята, — сказал он. — Вы летите в мечту. Пройдут столетия, новые поколения землян будут знать о нашей эпохе по страницам учебников. И вдруг явитесь вы. И не с пустыми руками, а подарите им новую планету, населенную братьями по разуму. Это будет подарок, достойный нашей эпохи… Деды подарили нам Луну и Марс, отцы — всю солнечную систему. Мы дарим потомкам Галактику», — Михаил судорожно вздохнул. На его впалых щеках вспыхнули красные пятна. — Ради этой мечты мы отказались от всего — от родных, от друзей, от любимых, от своего времени наконец. А это страшно — отказаться от своего времени. Но еще страшнее — если эти жертвы напрасны.
По нас, по нашим делам будут судить о людях нашего времени. Мы должники своей эпохи. И я хочу, чтобы нас встречали с восхищением!
— Не слишком ли много ты берешь на себя, идиот?! — заорал я, вскакивая с кресла. Сейчас я был готов убить его. — Наше поколение не нуждается в рекламе. Да и люди, очевидно, не поглупели за эти столетия и поймут, что мы с тобой сделали все, что в наших силах. Правда, честно говоря, мы вообще ничего не сделали, но это уж не наша вина. Закон прямо говорит…
— Стоп! — сказал Михаил с улыбкой, от которой у меня внутри похолодело. — Вспомни: на нашей памяти вносили изменения в закон! А сколько их было за триста лет! Кто знает, как он велит поступать теперь в подобных случаях и не упрекнут ли нас, если мы вздумаем вернуться просто так, в нарушении закона, а не в слепом повиновении ему!
Он замолчал. Молчал и я. Потом Михаил подошел ко мне, обнял за плечи.
— Так что, старик, я выполню программу. Когда ты вернешься на Землю и организуешь новую экспедицию…
— Ты будешь мертв! — с отчаянием воскликнул я.
— Правильно. Но мои следы останутся на планете. Тебя, разумеется, не пустят в новый полет. В этом отношении закон, я думаю, не изменится. Но те, кто сюда пробьется, увидят, что их ждут. К тому времени планетяне забудут, где моя могила, но легенды обо мне будут жить. Обо мне и моих братьях, которые обязательно прилетят.
Больше мы не разговаривали. Молча снарядил я его в путь, молча открыл шлюзы, молча обнял на прощанье. А потом три часа не отрывался от экрана, следя за крохотной точкой, пока она не скрылась.
Он все-таки припланетился. Благополучно, по его словам. Правда, что-то случилось с ногой. Он не сказал, что именно, но по его напряженному тону я догадался — нога здорово болит. Тем не менее он успел надуть палатку и собрался отдохнуть после трудного спуска. Планета ему понравилась. Он уверял, что здешний воздух пахнет фиалками. Прежде чем отключить передатчик, он послал привет Земле. Тут голос его впервые дрогнул.
Потом я включил двигатель, и автоматы вывели корабль на орбиту. Через несколько часов разгон закончится и я лягу в анабиозную ванну.
Планета давно уже превратилась в крохотный голубой шарик, а перед моим взором все еще стоят белые города, облитые ласковыми лучами недалекой звезды.
Не знаю, что думает обо мне Михаил, но в одном он ошибся. Я вернусь. Вернусь во что бы то ни стало, и никакой закон меня не удержит. Вернусь, чтобы тоже выполнить программу.
Глеб ГОЛУБЕВ
ГОСТЬ ИЗ МОРЯ[5]
Я всегда буду признателен причудливой журналистской судьбе за то, что она привела меня в один весенний день к ничем особено не примечательным каменным воротам с черной деловой дощечкой, на которой было написано: «Институт морской бионики»…
Самая обыкновенная вывеска, не предвещающая никаких чудес. И вполне обыкновенной выглядела проходная будка, где возле телефона скучал вахтер с рыжими усами, редкими и торчащими во все стороны, как у старого кота. А на подоконнике дремал старый ободранный кот с усами, как у вахтера.
Оба они посмотрели на меня весьма недовольно, когда я нарушил их покой.
Вахтер долго вертел в прокуренных пальцах мои документы, а командировочное удостоверение посмотрел даже на свет, словно надеясь увидеть какие-то потайные знаки. Потом он положил руку на телефон и спросил меня:
— Из Москвы?
— Из Москвы.
Вахтер набрал номер, долго слушал размеренные гудки, доносившиеся из трубки.
— Не отвечает директор. Вышедши.
Бедный вахтер явно не знал, что же делать дальше. Он еще несколько минут мучительно думал, испытующе рассматривая меня голубыми младенческими глазками, опять стал изучать мои документы и, наконец, тяжко вздохнув, распахнул передо мной дверь.
— Идите все прямо по дорожке, никуда не сворачивая. Во-он белый дом виднеется. Там и контора. Только никуда не сворачивайте! — повторил строго вахтер, и в голосе его мне почудилась тревога.
Кот проснулся окончательно, выгнул воинственно спину и зашипел, глядя на распахнутую дверь тоже с явной тревогой и опасением. Когда я шагнул через порог, кот посмотрел на меня — теперь уже с несомненным сочувствием.
Ничего не понимая, я зашагал по выложенной мелкими камнями дорожке в ту сторону, где среди высоких сосен белела стена дома. Где-то совсем рядом, спрятавшись за соснами, шумело море.
«Неплохое местечко отхватили для института», — подумал я и замер на месте.
На повороте дорожки сидел здоровенный белый медведь. Он с интересом рассматривая меня и несколько раз ободряюще кивнул: дескать, подходи поближе, не робей.
Не сводя с него глаз, я начал потихоньку пятиться. Тогда медведь, укоризненно покачивая головой, поднялся на задние лапы и вразвалочку направился ко мне…
Я повернулся, намереваясь поскорее ретироваться в будку вахтера.
И с ужасом увидел, что путь отступления отрезан: метрах в пяти поперек асфальтовой дорожки лежал молодой леопард и, прищурившись, посматривал на меня.
Теперь я понял, почему кот с таким мрачным сочувствием провожал меня, когда я так беспечно шагнул через порог сторожки в этот опасный мир.
Переводя взгляд то на медведя, то на леопарда, я сошел с тропинки и начал осторожно отступать в кусты.
Бежать нельзя, это я понимал: леопард немедленно бросится на меня. А так ом, может, подумает, будто вовсе не боюсь его и просто гуляю.
Кажется, леопард так и думал. Во всяком случае, он продолжал лежать спокойно на теплом асфальте и даже не смотрел в мою сторону. Глаза у него совсем закрылись от блаженства» Неужели он и вправду задремал?
Но медведь явно хотел познакомиться поближе. Сначала он шел на задних лапах, широко раскинув передние, словно намереваясь заключить меня в объятия. Но, убедившись, что я вовсе не разделяю его желания, мишка сердито рявкнул, встал на все четыре лапы и припустил за мной по-настоящему. И я, уже забыв о леопарде, ринулся от него сквозь кусты.
Успею ли добежать до ближайшей сосны?
Сумею ли вскарабкаться на нее? Ведь ствол снизу совершенно гладкий, точно мраморная колонна…
Я выскочил на маленькую полянку и едва не налетел на пеликана, деловито выковыривающего что-то своим громадным клювом из старого пня. Он испуганно замахал крыльями и отскочил в сторону.
Взлететь он, видно, не может, надо бы спасти его от медведя. Но как? Мне было не до того, треск веток слышался уже за самой спиной.
Подбежав к спасительной сосне, я начал судорожно подпрыгивать, пытаясь ухватиться хоть за какой-нибудь сучочек, и все срывался.
Я хотел бежать дальше, к другой сосне, как вдруг до меня дошло, что треск сучьев за спиной почему-то смолк. Или медведь забыл обо мне и занялся пеликаном?
Я медленно обернулся, страшась увидеть кошмарно-кровавую сцену, — и обмер.