Ольга Ларионова – Евангелие от Крэга (страница 84)

– Ну да. Звезда злая, черный этот на белом и под белым… еще что?

– Разве ты не слыхал про кружала окаменные? – вопросом на вопрос отпарировал м'сэйм.

– Не…

– Темны же твои земли родимые… – (Харр хотел было возразить, что со светом-то у него на родине все в порядке, но вовремя промолчал.) – Бог Неявленный уже один раз приходил на землю, но признали его всего несколько человек – то ли восемь, то ли девять. Собрал он их на берегу Бесконечного Озера, на горе отвесной, и дал им в руки по кружалу дивному с окаменьем незастывшим. И начал вещать мудрость свою неизбывную. И чертили они на кружалах своих знаки глубокие, и каждый знак сразу твердел, чтоб на веки вечные нетленным да неуязвимым стать. Три дня продолжалось их бдение под голос божественный, и когда исписали они кружала свои до самой середки, обращая их посолонь, удалился бог, чтоб снова стать Неявленным…

– И кружала те – у тебя? – Харр подался вперед, чуть с кресла не свалился.

– Боговы споспешники, погоревав о краткости явления дивного, – продолжал, точно не слыша вопроса, рассказчик, – решили сравнить написанное. Но, к их безмерному удивлению, оказалось, что все они писали, а значит, и слышали, совершенно разное! Один о сотворении мира, другой о заветах нерушимых, третий о следующем пришествии… И впали они в смуту: каждый утверждал, что только он один прав, только он слышал голос истинный, а другим было ниспослано искушение не правдой. Дошло у них и до побоища, и забили они половину из себя насмерть, поскольку один, Зверилой именуемый, был настоящим великаном и притом лютости неописуемой – он у других кружала отнимал и с горы в озеро скидывал. Тогда осерчали остальные и, соединив усилия, навалились на Зверилу и отобрали его кружало, отправив вслед за остальными. Бог, такое непотребство видя, разгневался и наслал на ту гору молнию, расколол вершину горы, нечестивых споспешников своих в воду опрокинул, кружала, что на дне лежали, осколками камня засыпал…

«Е-мое, – чуть опять не выразился вслух менестрель, – и у этого ума оказалось не больше!»

– Но Зверила, в воде очутившись, – продолжал свое повествование всезнающий обережник, – сразу опамятовался и, кто еще жив был, тех на берег вытащил. Повинились они перед Неявленным и решили записать, что в памяти удержалось. Писали уже на простых листах болотных, что упустили, что переврали – неведомо. Но Зверила за подвиг свой был святым объявлен, тем более что и скончался он мученически, подавившись блинами, потому как за рассказы его небывалые его в любом доме кормили как на убой. – (Харр сглотнул слюну, вспомнив про собственный постный рацион.) – А листы те сложили в одну книгу и нарекли Святыми Письменами или «Длением Дней».

– И это «Дление Дней» у тебя имеется? – не успокаивался Харр.

– Народ мудрость утратил, грамотных нынче – раз, два и обчелся. А кто и знает искусство кружал, то все равно хоть что-нибудь, да переврет… М'сэйм снова ушел от прямого ответа.

– Ну и строфион с тобой, не хочешь – не говори, – рассердился Харр – Про Зверилу ты меня байкой уже потешил, а заветы у меня и свои собственные имеются.

– Ложные, – отчеканил, как отрезал, м'сэйм.

– Это почему же? Вот вы даже скотину не убиваете; шкура нужна, так я видел – в загоне без воды-питья держите, пока сама не сдохнет. Так и у меня правило – не убивать. Без крайней надобности, естественно.

– Вот видишь! – назидательно изрек обережник. – Не отними у другого жизни ни-ког-да. Ни у какой твари. Мой завет полнее твоего.

– Ага, а ежели это зверь лютый, который дитя малое под себя подмял?

– Значит, на то воля Неявленного.

– А по мне, кто на то глядеть будет, сложа руки, сам хуже зверя. Ну да пес с ним, с младенчиком, – ежели ты не чадолюбив, то тебе действительно все равно. Одним больше, одним меньше… Но вот тебе другая задачка: ты, ты сам – ты один сможешь узнать своего Неявленного. А на тебя три злодея напали должен я за тебя вступиться или погибай себе на здоровье? Но ведь тогда твой бог так неузнанным и останется, а затем беда падет на весь род людской. Кто в той напасти повинен будет? Ты? Я? Бог?

М'сэйм вроде должен был бы разозлиться, но его лицо опять осталось бесстрастным, он только вполголоса заметил:

– А я в тебе не ошибся…

– Кстати, – Харр уже не мог сдержать взятый разбег, – а что приключилось в прошлый раз, когда твой Неявленный так и убрался несолоно хлебавши?

И снова обережник не разгневался, а проговорил вполголоса:

– Ты вроде бы себя за знатного человека выдаешь… Рыцаря… Что-то говор твой для именитого странника слишком прост.

– С кем поведешься! На дорогах-то все больше быдло попадается. Так что там насчет мора и глада?

– Был и мор, был и глад. В одном стане богатом амантишка завелся чересчур шустрый – двух других придушил, единолично править стал. Своего стана показалось мало – подался к соседям; окольное быдло, как ты изволишь выражаться, рассудило, что если ими править будет амант, богатством славящийся, то и их стан так же богатеть будет. Улестили стражу, открыли ворота… Стал амант уже двум становищам голова. Не дурак был, смекнул, что в открытые ворота легче входить, чем запертые боем бить; объявил, что всем подным платить теперь вдвое меньше. Сам-то не внакладе – вся подать ему одному. Тут уж все окрестные поселения как вскипели – своих бьют, чужого призывают. Он и двинулся. В дальних-то станах успели спохватиться, страну всю в один заслон объединили, навстречу выставились… Неизвестно, кто бы кого, только на оставленные без воинов поселения сразу же лесовики-подкоряжники навалились, даже озерные с островов приплыли, И что тут началось… Не понять было, кто с кем воюет, все разграблялось, кто поболее урвал, с добычей обратно в лес подавался. Тут тебе и твой мор, и твой глад начался. Все богов своих позабыли, дела-ремесла побросали; детей рожать, и тех перестали. На этой вот горе храм стоял, сохранялся в нем полный список «Дления Дней»… Все погибло.

– Но не навечно же!

– Не то теперь. Народишко серый, старинный язык возвышенный и тот позабыл. Как жизнь налаживаться начала, все аманты окрестные собрались на Тридевятное Судбище и порешили: никогда более уставленного порядка не менять, двум амантам за третьим следить, каждому становому жителю и простолюду окольному своего бога иметь; кто без бога – не человек, а скотская сыть. Кто закон сей нарушит, Девятному Судбищу подлежит.

Харр невольно покачал головой – детишки, детишки, славные вы мои лучники, надо бы до вас добраться, пока вы беды не натворили… Ну да теперь ему у м'сэймов задерживаться незачем. Пока до Зелогривья добредет, уж и папашей, поди, станет. Дважды притом. Так что пора.

– Что-то не так? – быстро спросил обережник, зорко следивший за каждым движением своего собеседника.

– Да вот мне подумалось, что по этому-то закону аманты не слишком должны обрадоваться, ежели ваш Неявленный снова на землю ступит. Он ведь будет един для всех, а аманты, сам говоришь, пуще смерти теперь боятся единой власти.

– Людская власть – над телом, богова – над сердцем, – строго возразил м'сэйм. – Не путай. В «Длении Дней» сказано, что Неявленный почитает власть амантову непреложной и вечной, но сам он владычествует всем сущим.

– Не понял, – сказал Харр.

– Тупой ты, однако. Аманты всеми делами становыми распоряжаются; бог же единый требует, чтобы дела эти были праведны.

– А если – нет?

– Покарает.

– Выходит, он выше всех амантов, выше Тридевятного Судбища?

– Так было, так есть и так будет.

– Ну так хрен они это потерпят!

Обережник резко наклонился вперед, глаза его снова сверкнули металлическим оружейным отблеском:

– А ты знаешь, сколько тут у меня в Предвестной Долине собралось м'сэймов? И каждый день прибывают все новые и новые. Как только Неявленный…

– Вот именно: как только, – перебил его Харр. – А ты не боишься, что это самое «как только» наступит не завтра? И не через день? И не через год? А людишки все прибывают, их занять нужно, безделье – оно смутные мысли порождает…

– Чтоб жилье справить да прокорм достать, и все это голыми руками – нет, на безделье сетовать не придется.

– Ах, вот почему ты им железа в руки не даешь. Мудро. Да, тогда с руками бездельными мороки нет. Другая беда: помирать они начнут. И не просто так, а в надежде своей обманутой. Ждали-ждали, да так и не дождались. А взамен что? Тюря зерновая да бормотун косноязычный на закате. Смотри, побегут вспять, и это уже бесповоротно. Одно дело – не чтить Неявленного вовсе; совсем другое – сперва поверить, а потом веру эту утратить. Смекаешь? Вера – как костерок: подкармливать надо.

– Вот потому… – голос молодого м'сэйма зазвенел, сам он распрямился и подался вперед, точно хотел сорваться с места – но овладел собой, слова снова зазвучали сухо и бесстрастно, точно стук деревянных ложек. – Ты спрашивал меня о кружалах окаменных, о том, что уцелело из списков, сделанных много позднее с болотных листов Звериловой братии. Так вот: все, что сохранилось, – здесь, у меня. Насколько я понимаю, это – половина того, что со звуков гласа божественного было написано.

– А найти остатнее возможно?

– Нет. И времени – в обрез.

– И намеков никаких, что там сказывалось?

– Это известно. И не кому-нибудь, а самому Звериле-Великосвятному божий глас поведал, какова награда праведникам после смерти. Попадут-де они в застолье изобильное и бесконечное, будут слушать рокотаны сладкозвучные… И узрят они бога…