Ольга Куранова – Нулевой Архетип (страница 43)

Кейн была уверена, что их снесет, зажмурилась, понимая, что все уже кончено.

Она ждала удара и черноты.

Спирит гудел, выл вокруг, но не причинял боли.

Лицо Джека в его свете казалось мертвенно белым, глаза были совершенно прозрачными, жуткими. Губы кривились от напряжения.

Спирит – нити обвивали сферу как кокон, защищали от взрыва.

Секунду, две, три, а потом все закончилось и стало тихо.

Джек обмяк и потерял сознание.

Кейн едва успела прижать его к себе и создать щит.

На улице было тихо, разлетевшиеся в стороны спирит-сгустки потрескивали, и сквозь это просачивалась песнь Земли. Тихо, тише и как будто дальше, чем Кейн боялась ее услышать.

Яблоко – красно-золотое, покрытое шестеренками, как броней, лежало на расстоянии вытянутой руки, и Кейн никак не могла убрать его дальше. Точка смещения больше ей не подчинялась.

Джек лежал у Кейн на руках, казался мертвенно-бледным, дышал сбивчиво и беспокойно, как будто ему снился кошмар. По его спирит-руке проскакивали странные серебристые искры. Над бровью был порез, совсем неглубокий, но он все кровоточил, и Кейн стирала кровь рукавом, не зная, что еще ей делать.

Это помогало отогнать панику.

Под поверхностью земли, под оболочкой каждого предмета тек архетип, не Мираж, к которому она привыкла – какой-то другой, похожий и все равно неуловимо чуждый архетип, с которым Кейн никогда раньше не сталкивалась. Он был сильнее, невыразимо глубже и могущественнее Миража, и Кейн совершенно отчетливо понимала, что существовать он почему-то мог только под Грандвейв, на Земле.

Джек пошевелился, закашлялся, но так и не пришел в себя.

Над головой у них сгущались осколки схем, и Кейн знала, что вскоре их станет намного больше – так часто бывало, что после взрыва воронок образовывался обратный феномен и схемы, которые раньше отпугивала аномалия, слетались снова.

Учитывая, что речь шла о Грандвейв, вскоре появиться могли и гибриды.

Нужно было уходить как можно скорее, но Джек все еще оставался без сознания, и Кейн даже не знала, насколько сильно он пострадал, мог ли передвигаться, или даже можно ли было его перемещать.

Пробраться над аномалией было очень, очень плохой идеей. Абсолютно дурацкой, Кейн даже не верилось, что она согласилась.

Она попробовала позвать Джека, даже рискнула потрясти, но он не реагировал. Нужно было найти убежище поскорее, и она использовала спирит – на сей раз это далось ей тяжело, сказывалось истощение.

Ей очень хотелось пить, горло саднило, и это сбивало концентрацию. Летающая сфера получилась нестабильной, парила медленно и невысоко, но у Кейн получилось поднять их с Джеком до окна на третьем этаже здания. Внутри было тихо, и Кейн понятия не имела, не загнала ли она себя в ловушку. Ей только не хотелось оставаться на улице.

Комната, в которой они очутились, почти не пострадала после Первой Катастрофы – стены, пол и потолок были абсолютно целыми, даже обои сохранились под слоем серой пыли. Мебель стояла на своих местах, только светильник валялся на полу, рядом с раскрытой старой книгой.

Джек не приходил в себя, никак не отреагировал, когда Кейн опустила его на пол, и она рискнула еще раз потрясти его.

Это оказалось ошибкой.

Его спирит-рука соскользнула, задела ладонь Кейн, и возникло странное, почти приятное чувство притяжения, прежде чем их обоих тряхнуло.

Кейн показалось, что в нее ударила молния. Это случилось быстро, так быстро, что почти не больно, и Кейн едва успела подумать, что нужно было быть осторожнее, ведь она же знала, что спирит после взрыва воронки нестабилен.

Потом все вокруг исчезло. Кейн забыла, где она и что происходит, но она чувствовала присутствие Джека так, как ни разу никого не ощущала раньше. Видела, словно наблюдала это собственными глазами – захламленную крохотную комнатушку, развешенные по стенам детали механизмов, шестеренки и пружины. Газовую горелку, ножовку по металлу, золотистый закатный свет, льющийся в окно над столом, схемы и чертежи. Это было воспоминание, и за каждым предметом стояли другие образы-картинки – горелка на прилавке Рынка Механизмов, запах смазки, наждачка в крепкой мужской ладони, твердость металлической шестеренки под пальцами.

Это было воспоминание Джека, его чувства, его крохотная квартира-студия, заполненная механизмами и пропахшая запахами машинного масла, его удовольствие механика, мастерящего что-то новое, что-то только свое. Это было воспоминание о том, каким он был до того, как стал схематиком. Спокойный и счастливый день, ничего особенного – остывшая яичница на сковороде, горький дешевый кофе, золотистая пыль в воздухе, солнечный зайчик на приколотом к стене листе чертежа.

Что-то было в этом воспоминании – одном из многих, Кейн об этом знала – что вызывало желание быть его частью, потянуться, встать у Джека за спиной, провести рукой по его волосам, просто так, чтобы он обернулся.

И он обернулся. Образ отстранился, перестал быть воспоминанием, и они оба оказались в той комнате, в квартире Джека. Он сидел за столом, вполоборота, а Кейн стояла напротив и хотела потянуться рукой к его волосам – совсем простое движение, которое в сущности ничего не значило, и сделать его было легко, как будто она имела на то право.

Волосы Джека пощекотали ее пальцы, а потом снова вспыхнул спирит, и возникло другое воспоминание – рояль, черно-белые клавиши под пальцами, дождь за окном. Прозрачные капли, стекающие по стеклу.

Кейн помнила себя тогда, в музыкальной комнате на «Трели», незадолго до своего отъезда в Университет. Тогда она играла вальс, старый и мелодичный, и думала о том, что никогда не вернется. За тем моментом, за тем последним вальсом в пустой комнате стояли годы на платформе, сад с бледными, чахлыми розами, разговоры с Линнел и вся прошлая жизнь. Тогда Кейн была одна.

Теперь Джек был рядом, стоял сбоку и слушал ее. Его ладонь лежала на полированной крышке.

«Что вы здесь делаете? Вас не должно быть в моей памяти».

Так же как у Кейн не было права вторгаться в его воспоминания.

И все-таки она была рада, что он оказался рядом. Молчал, слушал незамысловатую мелодию вальса.

Все закончилось внезапно. Кейн снова тряхнуло, и она вдруг вспомнила, что находится под Грандвейв, в заброшенном здании, в котором, вполне возможно, было опасно, и Джек без сознания лежит головой у нее на коленях.

Она почувствовала момент, когда он пришел в себя – почти сразу после того, как очнулась она сама.

Джек открыл глаза и посмотрел вверх, ей в глаза, и Кейн поняла, что какой-то неосознанный, подспудный страх, который скручивал ее внутренности все время после взрыва воронки, наконец-то отпустил.

– У тебя колени неудобные.

– Я больше никогда не стану слушать ваши идиотские планы.

Джек двигался с трудом, старался даже не шевелить спирит-рукой, и было понятно, что идти куда-то в таком состоянии он не мог.

Кейн не знала, заметили ли гибриды взрыв воронки, но пока сквозь песнь Земли и обрывочные ноты спирит-сгустков ничего не было слышно.

Почему-то теперь все звучало иначе, возможно, из-за взрыва аномалии, или же из-за того, как срезонировал архетип Кейн с архетипом Джека, но теперь зов Земли словно отдалился, больше не ввинчивался в голову. Теперь его можно было игнорировать.

Кейн не была уверена, всегда ли она теперь будет слышать так, или же это временный эффект, но радовалась уже тому, что могла по-прежнему использовать спирит.

В окно ей было видно, как улицу медленно заливали схемы, казалось, они спускались даже из Грандвейв, отделяясь от безграничной, шумной пелены вверху.

В местах взрыва воронок часто со временем образовывались новые аномалии, еще крупнее, но Кейн ни разу не сталкивалась с тем, чтобы образование шло так быстро. Вполне возможно, уже через неделю на месте прежней воронки возникла бы еще одна, опаснее предыдущей.

Джек сидел, прислонившись спиной к стене и запрокинув голову, и, должно быть, пытался собраться с силами.

Хотя, может быть, он просто пользовался передышкой, чтобы продумать новый маршрут.

Рядом с ногой Джека валялась отломанная дверная ручка, потускневшая и неказистая.

Он легонько пнул ее носком ботинка и сказал:

– Дерьмо.

Кейн могла бы напомнить ему, чей именно план к этому привел, и она с трудом смолчала.

– Можешь орать, – Джек усмехнулся, чуть склонив голову набок. – Я же вижу, что тебе хочется.

– Это что-то мне даст? – поинтересовалась она.

– Только моральное удовлетворение.

В этом он был прав:

– Мне не нужно ничего говорить, вы знаете все и сами. Вы – безответственный психопат, который едва не убил нас. А я – дура, которая не остановила вас вовремя.

Джек скептически оглядел ее с ног до головы в ответ:

– И это все?

– Я близка к тому, чтобы пнуть вас, – не стала лгать Кейн. Теперь Джек выглядел намного лучше, чем когда только очнулся. – Это все.

– Кишка тонка.

Она все-таки пнула его. Не слишком сильно, но чувствительно.

Джек схватил ее за руку – человеческой рукой, дернул на себя, и Кейн едва успела упереться ладонью в стену, чтобы не свалиться.

– Значит, играешь на пианино? – спросил он, глядя снизу вверх.

– На рояле, – стараясь говорить спокойно, поправила она. – А вы любите возиться с механизмами.