Ольга Куранова – Мирное время (страница 9)

Они и дальше общались практически без слов – схемами, графиками.

Йеннер его не хватало, и что значительно хуже – симбионту тоже. Жадная тварь уже даже не требовала секса, была согласна хоть на что-нибудь. На само присутствие Вернера, на его интерес, или ненависть, или злость, любые эмоции.

Йеннер раз за разом осаживала паразита, и пожинала последствия: бессонницу, кошмары, головную боль и приступы агрессии.

За неделю после случившегося в техблоке двое из четырех агентов безопасности, которые работали на станции вместе с Йеннер, подали прошение о переводе.

В конечном итоге Йеннер решилась позвонить Феделе Боргесу.

Звонок она откладывала, как могла. Причин было две: с Боргесом ее связывали не самые приятные воспоминания, и их последний разговор закончился не вполне по-дружески.

Она бы не удивилась, если бы Боргес просто проигнорировал звонок, но он ответил почти сразу: его скуластое, доброжелательное лицо возникло на виртуальном экране.

– Девочка моя, какой приятный сюрприз. Долгожданный, я бы сказал.

Феделе Боргес был, наверное, самой лучше иллюстрацией того, как сильно могут не совпадать оболочка и содержание. Со стороны он казался по-настоящему хорошим человеком.

Во время Войны Режимов Боргес возглавлял Карательный Корпус. И тогда добродушного доктора Феделе – лучшего специалиста по симбионтам на всей Ламии – называли не иначе как Мясник.

– Добрый вечер, доктор Боргес, – Йеннер кивнула. – Отлично выглядите. Мир вам к лицу.

– Мир всем к лицу, четыре-шестнадцать. Здоровый сон и отсутствие стрессов творят чудеса, я утверждаю это как врач.

Он всегда обращался к Йеннер на военный манер – по номеру, как это было принято в Карательном.

Во время войны она и сама звала его «Нулевой».

– Как ваша работа? – Йеннер вежливо улыбнулась. – Пациенты не доставляют вам проблем?

– Девочка моя, на любого проблемного пациента есть своя мануальная терапия, – Боргес улыбнулся, довольно жмурясь. В уголках глаз появились лучики-морщинки, придавая его лицу немного мечтательное выражение. Боргес думал о пытках в тот момент, Йеннер знала это точно.

Именно так Нулевой улыбался, когда он занимался допросами военнопленных. Он всегда любил свою работу. У него даже был любимый кожаный фартук с аппликацией: желто-белым цветочком.

– А вы сами еще не устали от своей скучной станции, четыре-шестнадцать?

– Нет, доктор Боргес. Меня все устраивает, – Йеннер его боялась. Как, впрочем, и все, кто знал его достаточно хорошо. Только дураки не боялись Боргеса, но дураки в Карательном не служили.

– Моя мама не рожала идиотов, девочка моя, – Боргес лениво сложил руки перед собой, чуть склонил голову на бок, словно изучал любопытное насекомое. Он сидел за столом – скорее всего, в своем новом кабинете с идеальной системой кондиционирования – аккуратный и улыбчивый и был все тем же садистом и психопатом, что и во время войны.

– У меня проблемы с симбионтом.

Боргес рассмеялся:

– Помнится, я это уже слышал. У вас нет проблем с симбионтом, четыре-шестнадцать, только с головой. Сколько у вас сейчас синхрон? Пятьдесят пять? Пятьдесят четыре?

– Пятьдесят четыре и пять, – Йеннер не удивляло, что он определял так точно. В конце концов, Боргес действительно был лучшим. И это он делал ей операцию по вживлению. – Мне удалось поднять совместимость до восьмидесяти двух. Потом она снова упала.

– Ну же, четыре-шестнадцать, вы знаете, что я хочу услышать, – он подался вперед, улыбнулся ласково.

– Как вы и предупреждали.

– Музыка, девочка моя. Эти слова звучат как музыка. Вы так гордились своим маленьким рецептом: сбежать на маленькую сонную станцию. Никаких стрессов, никакого насилия. Я же говорил вам, это до первого сильного переживания. Проблема не в симбионте, потому что симбионт это просто техно-паразит. Искусственная органика и программа поведения. Да, он меняет носителя, делает агрессивнее, но у него нет сознания. И все желания, которые вы ему приписываете, это все вы. От начала до конца. Хотел бы я знать, на чем именно вас переклинило.

Они уже много раз это обсуждали, и Йеннер уже много раз объясняла:

– Для меня это не так. Я не нормальный симбиотик. У меня слишком низкая совместимость, симбионт так и не стал до конца моей частью.

– Девочка моя, если бы симбионт не прижился, он сделал бы в вас несколько новых дырок, и попытался уползти. Вам, четыре-шестнадцать, так нравится чувствовать себя уникальной, но вы обычная пизда, которая выдает свои психозы за медицинские проблемы.

Людям, которые его плохо знали, Боргес всегда казался исключительно вежливым человеком. И это тоже не соответствовало действительности. Йеннер давно привыкла, за время службы в Карательном он называл ее и похуже:

– Низкий синхрон – не психологическая проблема. Несовместимость симбионта...

– Заткнитесь и не позорьтесь, – Боргес снисходительно улыбнулся. – Несовместимость чего? Техно-паразит совместим со всеми, он и создан, чтобы вживлять его людям. Несовместимость бывает только у человека. Вы не готовы принимать симбионт как часть себя и отторгаете его. У себя в голове. Все, что вам нужно, это наконец перестать думать о симбионте «он» и начать думать «я».

Об этом они тоже уже много раз спорили, но Боргес просто не понимал, как это воспринималось изнутри:

– Я не могу этого сделать. И у него есть сознание – по крайней мере, в зачаточной форме. Он может хотеть, проявлять агрессию, действовать, хотя я не давала ему команды.

– Нет, четыре-шестнадцать, – Боргес ласково улыбнулся. – Не может. Знаете, как это звучит? Как если бы я говорил: у моего хуя есть личность.

– Ваш хуй, доктор, – Йеннер знала, что он ее провоцировал. И у него получалось, – не пытается ничего делать сам по себе. Он часть вашего тела и подчиняется вашему сознанию.

Боргес рассмеялся. Он обожал, когда удавалось вывести Йеннер из себя:

– Как мало вы знаете о мужчинах, девочка моя.

– Мы говорили о симбионте.

– Уже много раз, – Боргес мечтательно прищурился. – И вы всегда реагируете, как в первый. Подумать только, из всех проблем, которые у вас могли бы случиться, – некроз тканей, неправильное прорастание искусственной органики, атрофия нервов и клиническая шизофрения, – вы беситесь из-за низкого синхрона. Исправить который дело нескольких часов. Девяносто восьми у вас, конечно, никогда не будет, но восемьдесят пять – вполне реальная цифра.

– Вы знаете, что я пыталась, – напомнила Йеннер. – И что это невозможно.

Боргес сцепил пальцы, оперся на них подбородком и улыбнулся шире:

– И вот это, четыре-шестнадцать, мой любимый парадокс. Вы приписываете симбионту то, что вы не готовы принять в себе. Не можете признать, что вам нужен контроль, нужно ощущение собственной власти. Что вы можете поставить человека на колени, заставить орать от боли, и вам будет хорошо. Что вас, четыре-шестнадцать, это заводит. И вот она, настоящая вы. Это не симбионт, хотя, да, это он вас такой сделал.

Он говорил абсолютно откровенно, не пытался играть словами, потому что знал – правда делала Йеннер больнее. Боргес любил делать людям больно, никогда этого не скрывал.

– Даже если это настоящее, доктор, что насчет всего остального? Или вы думаете, вторая часть, та, которую я воспринимаю как себя, – ложь? То, как я хочу беречь близких мне людей, то, как мне плохо, если они начинают ненавидеть меня и бояться, – это что, вы думаете, такое кокетство? Что мне достаточно просто вернуться в Карательный и все станет хорошо? Думаете, для счастья мне хватит контроля, насилия и компании мясников вокруг?

Он улыбался, смотрел на нее абсолютно непроницаемыми черными глазами, и наслаждался той реакцией, которую спровоцировал.

Йеннер знала, что так будет. И он тоже это знал.

Они только теперь начинали говорить всерьез.

– Нет, четыре-шестнадцать. Не думаю, что вам этого хватит. Иначе я никогда не отпустил бы вас. Знаете, я предпочитаю держать своих ручных психопатов ближе к телу. Так что у меня для вас только один совет: совмещайте. Ставьте на колени, не причиняя вреда. Делайте больно так, чтобы вас не боялись и не ненавидели. Платите людям удовольствием за то, что с ними делаете, в конце концов. Только перестаньте, наконец, обвинять симбионт. Это вредно для здоровья.

Йеннер чувствовала себя так, словно Боргес вскрыл ее, покопался внутри и зашил снова:

– А я-то надеялась, что вы просто посоветуете мне таблетки.

Он рассмеялся:

– Девочка моя, таблеток от себя еще не придумали.

– Думаете, у меня получится? Совмещать.

Он откинулся в кресле назад, положил ладони на столешницу и оглядел Йеннер так, словно видел ее впервые:

– Я скажу, что у вас неплохие шансы. Вам нравятся контроль и насилие, четыре-шестнадцать, боль до определенной степени и больше всего чужая беспомощность, но даже в худшие дни войны вы никогда не переходили черту. Вы не способны убивать в удовольствие и пытать ради самого процесса. Думаю, да. Вы можете жить мирно. В конце концов, иначе я не отпустил бы вас.

Боргес был садистом и психопатом, и Йеннер боялась его. Но он не был ей чужим. Она для него тоже.

– Спасибо, что уделили мне время, Нулевой. Надеюсь, вы правы.

– Не спешите отключаться. Я и сам планировал вам звонить в ближайшее время.

Йеннер села ровнее. У Боргеса могла быть только одна причина для звонка. Ему нужен был человек, чтобы решить проблему за пределами Ламии.