Ольга Кучкина – Ночь стюардессы. призрак прозы (страница 6)
Почему? Почему они должны сделаться несчастными?
Наверное, она спрашивала его об этом. Наверное, она также спросила его что-нибудь в том роде, почему не сделал этого раньше, а не сейчас, когда уже приглашены гости. Или, когда куплены кольца. Или, когда его родители дали добро. Аргументы ничего не значили, она хваталась за любой, как за соломинку. сказал он,.
Он умел принимать решения – что было, то было.
Тогда я выслушала его историю спокойно. И лишь оставшись одна, плакала, не зная толком, отчего.
У влюбленных слезы текут легко и целительно.
До внезапного насильственного разрыва я не знала, что влюблена. Со мной не случилось того, что называется любовью с первого взгляда. Случилась любовь со второго. Все происходило постепенно, страсти не одолевали меня. Я оставалась спокойной и веселой – ровно до той минуты, когда он объявил мне, так же, как той своей невесте, что мы должны расстаться. Но я не была ему невестой. А кем? Хорошей знакомой? С хорошими знакомыми не поступают так драматически.
Разрыв спровоцировал любовь. Что имеем, не храним, потерявши, плачем – материнская поговорка, которую раньше сознание обтекало, обрела реальный смысл. Лишь когда отнимают – становится понятно, отняли. С женщинами так часто бывает.
Может быть, его отношения со мной попали в ту же колею, что и отношения с той девушкой? Получалось, что он как гоголевский Подколесин, мечтая о женитьбе и страшась ее, в последний момент выпрыгивал из окна. Ни о какой женитьбе между нами не шло и речи. Я не заговаривала – он ни намеком не обмолвился. Хотя я все больше привыкала и привязывалась к нему. Теперь надо было отвязываться и отвыкать.
Удар был слишком тяжел.
Мой сероглазый король исчез из моей жизни. Все равно что умер.
Записка
Когда я находилась в рейсе, было легче. В рейсе требовалось думать о своих обязанностях, а не о своей несчастной любви. Когда выдавались пустые от работы часы и дни, я погружалась в пучину страданий с головой.
Моя проблема заключалась в моей закрытости. Кто-то открывается первому встречному-поперечному, кто-то припадает к материнской груди, кто-то делится с подругами, кто-то вышибает клин клином, заведя себе нового дружка. Я все таила в себе и заводить никого не собиралась. Я должна была по-прежнему держать фасон, полагаясь исключительно на себя. Возможно, мой секрет был секретом полишинеля, и по моей физиономии можно было прочесть больше, чем мне хотелось бы, – это ничего не меняло.
Возможно, мне следовало сделать какую-то попытку к примирению. Позвонить, как ни в чем не бывало. Либо снова попытаться объяснить ему, как я люблю его. То есть бегать за ним. Ничего этого я делать не умела и не хотела.
Не думала, не гадала, что со мной может стрястись такое.
Я уже жила в студенческом общежитии на Мытненской, поступив на испанское отделение филфака ЛГУ, в свободное время ездила к родным, но ничего им не рассказывала. Бродила родными улицами, по которым весело бегала юной почтальоншей, не знавшей ни тоски, ни печали, всеми привечаемой, и не находила утешения. По улицам, казавшимся тогда такими широкими, а нынче жалко сузившимся, ехали машины и шли люди, одетые преимущественно в черное и серое, отчего походили на стаю ворон, пассажиры входили и выходили из троллейбуса, нищий просил подаяния, подростки приставали к прохожим, стреляя сигареты, зажигались тусклые полуразбитые фонари, пахло бензином и соляркой, – я чувствовала себя отравленной.
Одно происшествие развлекло меня. Я возвращалась домой, в нашей подворотне подпирал стену незнакомец. Увидев меня, он оторвался от стены и пересек мне дорогу, походило, что он ждал именно меня. Сгущались сумерки, кругом ни души, мы были вдвоем в пустом сумеречном пространстве. В другое время я, может быть, испугалась бы. Сейчас меня охраняли мои ангелы, искупая свою вину за то, что оставили одну в тот роковой день расставанья с моим милым.
Про ангелов я начала думать буквально с первого дня в авиации, и когда повторяла слова бабушкиной молитвы, больше думала не о Нем, а о них, как если б они были где-то рядом, за моим плечом. Они были посредники между Ним и мной, с посредниками было проще.
Незнакомец крепко схватил меня за руку и начал ни с того, ни с сего умолять дать ему мой телефон. , спросила я не столько удивленно, сколько надменно. Я умею быть надменной, если потребуется. Он начал рассказывать мне какие-то сказки про то, что сколько-то времени назад, увидев меня, да еще с такими грустными глазами, он потерял сон и покой и поклялся себе, что сумеет развеять грусть в моих глазах, и что лучше меня нет девушки на свете. , пробормотала я фразу из фильма которую Лазарев произносит в адрес Дорониной и которая стала столь популярной у стюардесс. Он, видимо, решил, что диалог завязался, и глаза его заблестели, как будто в них включили свет. Я сказала, что никакого телефона не дам, и попросила пропустить меня. Свет выключили. Мне показалось забавным это переключение, как в автомобильных фарах. Он еще что-то говорил про мою красоту, мне стало скучно, я дернулась, и тогда он отпустил меня. Я ушла.
По прошествии времени меня посетила шальная догадка: не он ли устроил мне эту проверку лояльности? У меня нет и не было никаких доказательств, но, зная его, я могла предположить, что и эта штучка из его штучек.
Но я извлекла из этого маленького события пользу. Я заставила себя посмотреть на вещи как бы из другого измерения и прекратить страдать. В конце концов, сказала я себе, у меня тоже есть своя гордость, я тоже не пальцем деланная, не на помойке же он меня нашел. Я сказала себе, что надо забыть его, и я забуду.
Я умею быть рассудительной.
Удивительный закон существует. Когда ты исчерпал все запасы страдания и перестал верить и надеяться, срабатывает накопившаяся энергетическая масса, и следует прорыв: тебе даруется желаемое. Парадокс в том, что ты, быть может, этого больше и не желаешь.
Я – желала.
В один прекрасный день я увидела прикрепленный к входной двери бумажный листок. На нем написано: И номер телефона.
Обвал.
Счастье труднее написать – живописать! – нежели несчастье.
Ну, предположим, это Моцарта.
Либо сильный запах жасмина в саду.
Либо щенок, облизывающий тебе лицо.
Либо, когда в солнечный день летишь на лыжах с горы, и все кругом сверкает брильянтовой крошкой.
Либо вот умираешь хочешь по-маленькому и не знаешь, добежишь или нет, и, слава Богу, добежала.
Ночь (3)
В моем дипломе о высшем образовании, полученном на филологическом факультете Ленинградского университета, записано: филолог-романист.
Романистика – наука, изучающая романские языки. Но романистика – также и словесность, то есть собственно создание литературных произведений. Романист – писатель.
Сама запись в университетском дипломе указывала путь, на который раньше или позже мне следовало встать.
Жизнь щедро одарила переменами. Сколько их было в моей жизни!
Та, что ожидает, ни с чем не сравнима.
Мне нужно было обрести хоть какое-то равновесие, занявшись чем-то, что могло бы отвлечь и увлечь. Храбрая мысль сесть-таки за роман толкалась в моем мозгу, как ребенок толкается во чреве матери.
У меня выйдет. У меня всегда все выходило. Почти всегда.
Сидя возле меня на постели, он сказал:
Я хотел тебя попросить завтра причепуриться и все такое.
– Ты хочешь сказать, это будет завтра? – изо всех сил сохраняя спокойствие, спросила я.
Он кивнул:
– Да .
И хотя не он, а я была инициатором всего, сердце заныло, как ноет больной зуб.
Пожалуй, я ни в чем не уступала ему по характеру. Мы оба были рождены под знаком лидерства. Я сознательно выбрала позицию уступок – не хватало нам еще бодаться друг с другом.
В немногочисленных своих интервью я не уставала подчеркивать, что это был он, тот, кто решал все в нашем союзе. А между тем, я еще когда писала родителям, что познакомилась с человеком, за которого хочу выйти замуж.
Обычно говорят: мужчина ухаживает за женщиной. Я, смеясь, говорила в компании друзей, что три года ухаживала за ним. Я была активной стороной, скрывая это от самой себя. Ухаживала я, а возможность решать предоставляла ему, зная, что только так могу его заполучить. Он, со своей стороны, три года не только проверял, но и приручал, приучал меня к себе.
Приучил и приручил. Мы прожили вместе тридцать лет. Тридцать лет и три года. Как в сказке.
Сказка кончилась.
У меня все было готово. Новый костюм, новые туфли, новая сумочка. Туфли и сумочку я выбирала долго и тщательно, костюм мне сшил мой замечательный дизайнер. Я не объясняла ему, для какой цели он шьется, только подробно обсудила каждую деталь, вплоть до пуговиц. Пуговицы, конечно, играли едва ли не главную роль. Он предложил мне сделать высокую отрезную талию. Я с сомнением покачала головой: ? Он знал все особенности моей фигуры с навек утраченной талией и слишком высокой грудью, и я могла ему доверять., сказал он,. Насчет прежних форм он, ясно, преувеличил. Он был хороший мальчик и хорошо ко мне относился. Он предложил синий цвет, белые отвороты, белые же продольные вставки у плеч и большой белый бант на груди. Я люблю синий цвет и сразу догадалась, что он хочет сделать отсылку к моей летной форме. Может быть, и он догадался? Но все-таки, подумав, я настояла на черном цвете. Мне показалось, черный будет более уместным. слегка поморщилась я. сказал он.