В бешенстве выскочил Хаким ата из юрты, закричал, грозя кулаками в небо: Шесть рек ты перейдёшь, а седьмую не сможешь!
Прибежавшим на его крики людям наказал: Догнать, вернуть!
Айша Биби и Бабаджа хатун оставили позади уже шесть рек, держа путь к Таразу. С непривычки обоим не по себе в седле.
– Няня, я вижу реку, давай напоим лошадей.
– Как скажешь, жаным, – согласилась Бабаджа.
Остановившись, они первым делом огляделись с беспокойством, нет ли погони, и только после этого спешились. Разгорячённые лошади тут же прильнули к воде.
Айша захотела умыться, сняла саукеле и опустила на густую траву у берега. Много раз зачёрпывала она воду в ладони и подносила к лицу, прежде чем успокоила внутренний жар.
Бабаджа уже держала коней за узды, готовая продолжить путь, а Айша всё не могла оторваться от воды.
– Айша, жаным, поторопись, – уговаривала ее няня, – мне кажется, я слышу топот погони.
Айша вскочила на ноги, прислушалась, но только ветер свистел, волнуя камыши.
– Тебе показалось, няня, все тихо.
– Моё зрение все хуже, а слух всё лучше, поверь, они приближаются.
Айша схватила саукеле, надела и почти сразу вскрикнула. Побледнев, отбросила головной убор, и, о ужас, из него показалась змейка и тут же улизнула в траву.
Бабаджа подбежала к Айше и разглядела маленький след от укуса на нежной коже за ухом ближе к шее, там, где пульсирует венка.
С Айшой на руках упала Бабаджа на колени и взмолилась: О, небо, помоги нам!
Кожа Айши побелела как покрытая снегом равнина. Бабаджа провела ладонью по её щеке, откинула рассыпавшиеся косы и ахнула. Шею Айши за мгновенья покрыла красная паутинка как будто невидимый паук сплел сеть под кожей. На двух возвышающихся ранках заалели бусинки крови.
– Няня, мне страшно, темнеет в глазах. Трава и небо черные стали.
Бабаджа припала губами к ранкам, втянула кровь и яд. Но поздно. Из груди Айши послышались хрипы, она закрыла глаза и ушла в забытье.
– Айша, посмотри на меня! Говори со мной, – кричала Бабаджа.
В ответ услышала только шелест камышей и топот копыт. Но что уже Бабадже погоня, если её любимая воспитанница в смертельной опасности.
Приблизившись, один из всадников спрыгнул с коня и подбежал к ним. Верная няня подняла глаза полные слёз, и вздохнула с облегчением, перед ней стоял Карахан.
– Змея, гадюка! – только и смогла сказать Бабаджа хатун.
Карахан бережно поднял Айшу и понёс как надломленную веточку. На секунду она открыла глаза и прошептала:
– О, Карахан, душа моя!
– Айша, Айша биби, я с тобой. Ты только живи! Я отвезу тебя к лекарю, ты поправишься, мы будем вместе теперь навсегда.
Карахан безжалостно хлестал камчой бока коня на пути к Таразу. Конь хрипел, бешено поводил глазами, но летел впереди отряда, хоть и нёс на себе двоих.
Бабаджа хатун изо всех сил старалась не отставать.
Когда вдалеке показались стены Тараза, Айша, до того сохранявшая безмолвие, застонала: – Остановись, умоляю.
Тонкие кровавые ручейки потекли из ее носа и губ. Карахан спустил Айшу на землю, подстелил под голову свой пояс.
Айша открыла широко глаза, как будто захотела впустить в себя небо, вытянулась струной и замерла навечно.
– Айша, Айша, не уходи! – закричал Карахан.
Подоспевшая Бабаджа хатун взяла Айшу за руку. Почувствовала смертельную холодность её кожи и запричитала: О, небо, почему ты не забрало меня?
– Умерла, умерла, – зашептали всадники отряда, – ослушалась отца, так нельзя.
Карахан слышал, но едва ли понимал, что они говорят. Горечь разрывала его сердце, терзала разум. За что небо карает его? На двадцать восьмой весне он встретил свою любовь и, не успев вкусить, потерял. Чем он провинился? Он взвыл раненым волком, закусил камчу и с рыданиями повалился на землю. Всадники спешились, но остались стоять возле коней, опустив головы.
Карахан обезумел от горя. После того, как тело Айши предали земле, он закрылся на несколько дней, ни с кем не разговаривал, не ел и не пил. А когда пришёл в себя, поставил юрту рядом с могилой и созвал искуснейших мастеров. Он продал почти все свои стада, чтобы у Айши была лучшая усыпальница.
Кирпичи для неё готовили по секретному рецепту, добавляя в глину сплав меди, животного жира и золота. Кирпичи звенели при ударе, а когда мавзолей сложили, то оказалось, что в нём можно разговаривать только шёпотом. Если даже вполголоса, то эхо разносило слова на всю округу, и любой мог услышать, кто нарушил покой Айша биби.
В ветреную погоду мавзолей звучал как орган.
Несколько мастеров сидели три года над облицовочными плитками, вырезая узоры. Карахан каждую плитку принимал сам, держал в руках, как будто хотел передать тепло своей любимой.
На четыре колонны мавзолея поставили высокий купол, напоминающий саукеле.
Бабаджа хатун стала хранительницей мавзолея, а когда пришёл её черед отправиться в мир иной, Карахан и Бабадже хатун воздвиг мазар в двадцати шагах от Айши.
Карахан и себя повелел похоронить так, чтобы от места его вечного пристанища был виден мавзолей Айша биби. Все три мавзолея сохранились до наших дней.
Экскурсовод замолчала. Сидящие на первых рядах слушали её рассказ молча, а в хвосте автобуса с криками и смехом играли в сифу. Чья-то панамка летала по салону. Экскурсовод обвела детей рассеянным взглядом и села. Отпила воды, достала зеркальце, пудру и помаду. Прошлась бархоткой по щекам и носу, подкрасила губы, вытянув их уточкой. Ирина наблюдала за ней, не моргая. Эта женщина как будто никогда не слышала правил, которым учили Ирину мама и бабушка.
В селе Головачёвка автобус свернул на неприметную улочку. Немного проехал по узкой дороге среди деревьев и остановился. Дети с шумом вывалились из автобуса. Взрослые построили их по парам и подвели к мавзолею. Точнее к тому, что от него осталось, – арка, колонна и одна стена. Над руинами как над гробом спящей красавицы высился стеклянный саркофаг.
– А если пнуть, разобъётся? – спросил кто-то из мальчишек.
– Это защитный купол, чтобы спасти здание от разрушения, – пояснила экскурсовод, – посмотрите на плитки. Каждая из них ровно восемнадцать сантиметров, по числу лет Айши, а на восемнадцатом ряду мастер высек арабской вязью строку: Осень… Тучи… Земля прекрасна…
Трава давно высохла и ощетинилась соломинками. С тополей от набегавшего ветра летела листва, кружилась в воздухе и оседала на землю. На горизонте высились вечные пики. Солнце светило ярко, но не жарило как летом. По голубому до приторности небу плыли редкие облака.
8
Ирина повернула назад, в село. По памяти направилась к дому, где жил Нуралы. По сторонам улицы высились аккуратно побеленные деревья, выкрашенные в небесно-голубой цвет заборы и ворота. Всё осталось почти так, как она помнила. Только цветники, над которыми в детстве гудели пчёлы и осы, так что лучше было не приближаться, пропали, вместо них вытоптанная растрескавшаяся земля. И виноградников нет. Где же виноградники?
И вдруг Нуралы будет не рад её видеть? Или уехал? У неё всего один день, и едва ли она приедет в Бурное когда-нибудь ещё.
Ирина увидела его издалека, знала, что это он, но не могла поверить. Её желания редко сбывались. Но это определённо Нуралы сидел на скамеечке около ворот своего дома и смотрел, как она приближается. Наверное, тоже думал, что это мираж. Она подходила, а он сидел и не отводил взгляд.
Когда между ними осталось не более трёх метров, Нуралы встал. Он набрал вес, стал крепким мужчиной с жилистыми руками. Лицо его загрубело, приобрело красноватый оттенок, веки нависли над глазами, сделав их ещё более узкими. Он стал похож на своего отца, каким помнила его Ирина. От прежнего Нуралы осталось только что-то неуловимое во взгляде и осанке.
Он шагнул ей навстречу и раскрыл руки для объятий. Ирина упала в них как падает путник в свою кровать, возвратившись из дальнего странствия. Ей так не хватало его обожания! Все эти годы она была никому не нужной одиночкой в чужой стране. Все её мужчины были заняты собой. И она так устала с дороги, от постоянных авралов на работе, от одиночества, что слёзы навернулись ей на глаза.
Нуралы и Ирина стояли, не в силах разомкнуть объятия, между ним было столько несказанного, что они молчали, пока не открылась калитка. Женский голос спросил: Кім бұл, Нуралы?
Нуралы и Ирина вздрогнули и отступили на шаг друг от друга. Ирина поняла, что женщина спросила, кто это.
Нуралы ответил на казахском. Ирина во все глаза смотрела на женщину. Та была немолода. На ней был халат и шерстяной жилет, несмотря на летнюю жару. На ногах носки и калоши. Её груди, не обременённые бельём, свободно колыхались под одеждой. Она улыбнулась, жестом пригласила войти в калитку. Ирина с удивлением поняла, что во рту у женщины блестят золотые зубы.
– Это моя жена Алия, – сказал Нуралы.
– Рада знакомству, – ответила Ирина и прощла внутрь.
По заасфальтированному двору верхом на машинке катался годовалый мальчик, он и высокая девушка уставились на Ирину с таким же беззастенчивым интересом, какой проявил к ней пастух на холмах.
– Вот, Ирина, это мой внук Ералы, – сказал Нуралы, – это наша келин[2] Маншук.
Высокая девушка безрадостно улыбнулась. Возможно, ей ещё не было и двадцати, но лишённое всякого вкуса одеяние из буро-малинового халата и калош, надетых на носки, задушили в ней очарование, свойственное юным девушкам.
