Ольга Красова – Прозаики ЛитКульта 2018 (страница 5)

Темно. Слышны голоса.

– Чтоб они сдохли! – это Мессалина.

– Опять электричество отрубили! – Ли.

– Можно ещё лимонада! – это я, как обычно, не вовремя.

Вчера в столовку привезли всякого разного. Я лет в пять эту газировку страшно любил. Была семья одна: странные такие мужчина и женщина, представились Томас и Энни. Ну, нам настоящие имена нельзя говорить, вы в курсе, в общем. Каждые выходные выбирали только меня.

Мы гуляли долго-долго, в самом центре города, где пиццей пахнет на всю улицу! Кусочки приносят на тарелочках, к каждому нож, вилка и – лимонад! Телевизор огроменный, по нему пел все время кто-то. Я так помню, будто всё настоящее, понимаете, и было там, а не здесь. Стыдно так – крестной не говорите, обидится. Потом закон вышел: чтобы нас уберечь, один ребёнок – не больше двух раз в одни руки. Крестная сказала, что та пара отказалась брать других детей и уехала. Ещё она сказала, что у людей это называется «любить». У мамы – да, по правилам нельзя, но какие к чёрту правила? – сидели там, как крысы, – у неё платья всегда были разные, и подол развевался на ветру, как в кино старом, а папа улыбался, много нас фотографировал. Нам такие вещи хранить нельзя, само собой, а жаль. Мне без них потом так плохо было. Крестная уверяла, что это я к еде привык вредной.

Снова светлая комната. Картинка почти статичная. Эрнест курит у окна. Тогда курить было можно везде. Многое было можно. Эрнест. За семь лет до того мода была на писателей, художников всяких. «Породистые детки», как окрестила их Вирджиния. Сама она название получила не столько за литературные таланты, сколько за выдающийся нос, о чем, впрочем, не особо жалела, тихо ненавидя любые книжки.

Тогда пансион превратился в мою подводную лодку. Он обрёл десятки имён. Мессалина называла его помойкой из-за всех тех вагонов хлама, что привозили благотворители. Детская одежда и игрушки, какая-то бракованная униформа полицейских, просроченная еда, хотя вот она-то шла на ура. В выходные нас уже не выдавали – мне было скучно. Два дня, целых два дня я мог бы быть любимым ребёнком! Говорят, это все после той кампании по борьбе за наши права. Что с нами делать, в итоге, решить так и не смогли: моральные вопросы, права человека, скандал года! – забыли через неделю… Сначала приезжали какие-то представители чёрте чего, психологи, журналисты. Гении адаптации, мы говорили каждому то, что он хотел услышать, то, что сделает его счастливым. Только на второй день мы уже никому не понадобились. Цирковые зверята на пустой арене, мы вставали на тумбы в правильном порядке и преданно пялились вверх в ожидании награды.

А потом было то последнее наше утро, помню, кое-как успел камеру включить:

– Про-ект зак-рыт, – повторяет Мессалина по слогам.

Изображение пляшет: сцепленные руки Эрнеста, Вирджиния отвернулась, упёршись в стену лбом, Ли пытается схватить Мессалину. Когда её заклинивало, ладить с ней мог только он: то ли нужен был ремонт, то ли препараты. Когда ей становилось хуже, часовой ступор сменялся истериками и побоями – била она, в основном, себя. Последние кадры: пыльный ковёр с отпечатками грязной обуви – наверное, камеру я всё-таки уронил.

Потом было собрание. Директриса выступила с предложением «распустить немного раньше срока». Тогда я ещё не представлял, как это. Все дети верят в сказки. Моей сказкой была семья. Не обязательно семья, пусть разные семьи, но зато на все дни недели. Меня не разочаровала ни одна из них.

Когда Вирджиния рассказала о том, что будет дальше, я долго плакал, зарывшись в одеяло. Тогда я начал сомневаться в том, что нас ждёт. Вирджиния в своих длинных юбках, вечно оставлявшая где попало зонтики и пенсне, Вирджиния в неудобных и вообще непонятно зачем нужных кружевных перчатках – она всегда была расчётливой и жёсткой, сдержанный мужчина в теле приторной дамочки. Думаю, тогда она меня просто пожалела.

В целом, про семью я почти угадал. После роспуска мы так и оставались в прокатной индустрии: друг на вечер пятницы, приятная собеседница, уборщица, весёлый бармен, случайный попутчик, жена. «Кто угодно!», «Только ваш!» – слоганы не врали. Мы могли подстроиться под любого клиента. Пластилиновые характеры, тела, не испытывающие боли. Конечно, большая часть отправлялась в индустрию для взрослых. Посещать заведения можно с 21, а работать с 12. Нам рассказывали, что так работает закон отражённых чисел, но математику в мою модель не особо закладывали, так что я не уверен.

Пансион было решено закрыть. Когда стало ясно, что до роспуска пара дней, я решил возобновить видеодневник. Думаете, мои милые друзья записали мне на память обращения? Какой там! Только Эрнест добровольно влез в кадр. Готовился, поправлял любимый берет, никак не мог решить, отрывок из какого романа прочитать для меня. Ещё на плёнке остались стены пансиона. Стены с посеревшими от пыли посланиями: признаниями в любви и угрозами жестокой расправы, рецептами супов, стихами, схемами простейших роботов, слоном с ушами из переплетённых узоров, засушенными бабочками, живыми паучками, записками о встречах и покупках, слегка перекошенной Джокондой, моим кругом пиццы с солнечными лучами и смеющимся черепом посередине.

– Я рассказал все что помню. Можно мне оставить плёнки себе?

– Да, спасибо за беседу. Похоже, ты здоров. Хочешь познакомиться завтра с мамой и папой?

Сейчас здесь, среди чисто белых стен, белых рубах и белых халатов, весь тот разноцветный мир кажется бредом. Плёнки нашли в тайнике неделю назад, кто-то зарыл их у самого забора. Врачи все отсмотрели, а когда выяснили, что съёмки мои, даже камеру подарили, чтобы я быстрее в себя пришёл, но снимать я боюсь – мне хватает памяти. Эта тварь фиксирует всё только в черно-белом варианте. В прошлом цвета тоже тускнеют, только пятну пламени всё нипочём, через него я вижу, сквозь него тянется моя жизнь. Оно вспыхивает, обжигая глаза, когда я просыпаюсь, засыпаю, в начале каждого сна. Запах гари чудится повсюду. Хотя какой чудится? – я просто живу в нем, ем, читаю, делаю зарядку, соблюдая предписанные режим и спокойствие.

Кто поджог пансион, я не знаю, я совсем не помню тот день, только пятно пламени. Кто выжил? Мне врут, что все. Завтра важный день, и нужно быть милым. Вроде как, теперь нас все любят и хотят взять к себе насовсем. Даже просили заполнить анкету с предпочтениями. Я не смог. Доктор рассказал, что первое время я всё сидел в углу под кроватью и бурчал: «Тили-бом, тили-бом! Загорелся кошкин дом!». Решили указать, что я выбираю семью без котов. Жаль, конечно, но, может, получится выпросить хомячков. Назову их Мессалина, Эрни, Ли, Вирджиния и одного в мою честь – Геростратом. Пусть крутятся в колёсиках, играют в догонялки в своей большой, просторной клетке.

Татьяна Веткина

Дегустатор

Муж Любы работал дегустатором, вернее, он сам любил так именовать свою профессию. Должность его на кондитерской фабрике называлось гораздо прозаичнее – технолог. Впрочем, тестирование всяких сладостей, создание новых рецептов и прочие творческие вещи действительно входили в его обязанности. На работе его ценили, специалист он был классный, а некоторая его необщительность, замкнутость, обособленность даже… Что тут скажешь, у каждого свой характер.

В семейной жизни ему эти странноватые качества тоже вроде бы не мешали. Жене даже нравилось, что её Лёша такой спокойный, молчаливый, ну и непьющий-некурящий, и с кормёжкой мужа проблем нет, никаких изысков и сдобренных специями мужских деликатесов он не признавал – требования профессии, однако. То, что вместо дежурного супружеского поцелуя муж имел обыкновение со смаком лизнуть её в щёчку, иногда забавляло, а порой и восхищало, когда после этого ритуала муж безошибочно угадывал не только её самочувствие и настроение, но и мелкие события, бывшие причиной этого настроения. Были и вещи гораздо более интимные, о которых Люба, конечно, никому не рассказывала, но, как женщина современная, относила их к разряду любовных игр… Весьма приятных, надо сказать.

Пожалуй, тревожный звоночек все-таки был – как-то они пошли покупать Лёше джинсы, ну и из трикотажа что-нибудь присмотреть. Отправив мужа с кучей вещей в примерочную, Люба подождала немного и решила глянуть, какие штаны лучше сидят. Увиденное её огорошило – муж в трусах стоял на коврике и сосредоточенно жевал штанину джинсов. При этом он бормотал что-то вроде: «Нет, ну определённо здесь есть процент синтетики, и ещё непонятно что…» Люба тогда съязвила, что проще на ярлыке состав посмотреть, муж послушно продолжил процесс примерки, а она постаралась забыть о происшествии. Хотя некое нехорошее чувство осталось.

Гром грянул, когда начальство вынудило Алексея взять шефство над группой практикантов – выпускников пищевого института. Он нервничал, пытался доказывать, что это абсолютно не в его характере, и вовсе не должен он заниматься наставничеством, у него всяких важных дел по горло… Настаивать и предъявлять ультиматумы он не умел, у начальства были какие-то свои резоны – короче, он глазом моргнуть не успел, как к нему в кабинет заявились трое стажёров. Развязный молодой человек представился первым и протянул руку технологу, что было довольно нагло с его стороны. Далее началась фантасмагория. Технолог, не отнимая руки и страдальчески морщась, обнюхал юношу, а затем неожиданно поднёс его ладонь к своему рту и неторопливо пожевал кожу у основания большого пальца. Затем он пробормотал, глядя куда-то в дальний угол: