Ольга Колпакова – Детская библиотека. Том 70 (страница 4)
— Свет! Включите свет! — и побежал к входной двери. Как назло под ноги ему попался табурет, который наш супермен Лапшов так удачно обходил в первой, относительно тихой половине ночи. На табуретке стоял томатный сок, оставленный Дашей. Искры из глаз отважного защитника дачи на какое-то мгновенье осветили комнату и помогли маме Лене добраться до выключателя. Но томатный сок загасил их, не дав возродиться пламени. Зато вспыхнуло электричество.
С улицы можно было прекрасно разглядеть, как в ярко освещённом домике женщина с острой лопаткой в руках склонилась над окровавленным мальчиком.
— Силы небесные! — призвал кто-то неведомый, наблюдая за жуткой картиной с луковой грядки, и тут же, вскочив, запнулся о лестницу, взрыхлил соседнюю грядку с остатками спелой клубники. Через секунду хлипкая входная дверь заходила ходуном.
— Кто там? — испуганно спросила мама Оля, прижимая к груди Малявку.
— Сто члусилоч?! — кричали за дверью.
— Сто кого? — оживился слегка контуженный табуретом Иван, пытаясь представить себе целое стадо члусилочов.
— Да боже ты мой, Оля, Лена, это я! — кричал на крыльце кто-то незнакомым голосом.
— Миша? — неуверенно предположила мама Оля и уже метнулась открывать двери, но бдительная мама Лена схватила её за рукав.
— Миша? Здесем ты ночью сём? — тоже путая от волнения буквы, спросила мама Лена. — Тьфу. Тысем зде семье ночь?
— Вы на каком языке говорите? — робко поинтересовался Иван, надеясь, что за дверью окажется какой-нибудь неопасный знакомый тёти-Ленин инопланетянин.
— Что у вас случилось? — повторили за дверью. — Ванька, ты живой? Оля, да открой же!
Мама Оля задумчиво посадила Малявку рядом с Дашей на топчанчик, велела Кошмару сидеть рядом, а сама уверенно направилась к двери.
— Миша, это ты? — твёрдым голосом спросила она.
— Не открывай! — зашептала ей мама Лена. — Где это видано, чтобы твой Миша шатался по ночам?
— Миша, — прильнув к двери, сказала мама Оля, — это, наверное, не ты, потому что ты по ночам не шатаешься…
— Господи, ну почему не шатаюсь! — справедливо недоумевали за дверью. — То есть я не шатаюсь, я очень уверенно стою…
— Что? — грозно сказала мама Оля, отобрав у мамы Лены лопатку для торта. — Значит, ты не шатаешься! Это ты, значит, на работе? А кто тогда там за тебя уверенно стоит?
В разговоре наступила длинная пауза. Видимо, обдумывали ответ. Но вопрос был настолько сложный, что ничего конкретного не придумывалось. Наконец за дверью сообщили:
— У нас была вечеринка на работе, потому что сегодняшний номер разошёлся стотысячным тиражом благодаря моему материалу. И я премию получил, хотел семью порадовать. А семья осталась ночевать на даче и меня не пускает. Хотя я этой самой семье черешню привёз… только уронил. И ещё бутылку… кваса. Только тоже уронил. К тому же меня хотели прибить лестницей. Я её тоже уронил. И ещё я в окне видел страшную картину. И если вы кого-то убили, то лучше скажите сразу…
— Это Миша, — зашептала мама Оля, — голос похож.
— Голос и подделать можно, — также шёпотом ответила мама Лена. — В литературе сколько угодно примеров, как беззащитных женщин обманывал какой-нибудь маньяк. Вспомни хотя бы Красную Шапочку.
— Или «Семеро козлят», — добавила начитанная Саша.
— Мам, надо у него спросить что-нибудь такое, чего никто, кроме папы и тебя, не знает, — посоветовал Иван и, взяв у мамы лопатку, приложил её к левому виску.
— Хорошо, — согласилась мама Оля и надолго задумалась.
— Может, спросить, сколько у вас детей? — неуверенно предложила Саша, но Иван только фыркнул на такое наивное предложение.
— Я пока на крыльце посижу, — предупредили за дверью. — Я устал.
— Постой, постой! — обрадовалась мама Оля. — Я придумала. Если ты мой муж, отец моих детей, то скажи, какое первое слово сказал Иван.
— Борщ, — ответили на крыльце.
— Ну??? — набросились на маму Олю осаждённые дачники. — Правильно?
Мама Оля нахмурилась:
— Не борщ, а суп. И это не Иван, а Даша сказала.
— Такая толпа детей, разве за каждым запомнишь, — заворчали на крыльце.
— Вторая попытка, — объявила Саша. И все опять глубоко задумались. А на крыльце, кажется, даже немного захрапели.
Малявка, Даша и Кошмар мало интересовались происходящим у двери. Они обнаружили в Ваниной подушке дырку и, совсем немножко расковыряв её, доставали пёрышки, подбрасывали их вверх. Пёрышки долго и красиво кружились.
— Мы будто бы на Северном полюсе, — сказала Максимке Даша. — А Кошмар будто бы белый медведь. Давай сделаем пещеру и все в неё залезем…
Тем временем на крыльце храпели всё громче, и это мешало маме Оле думать над контрольным вопросом.
И она постучала в дверь. На крыльце недовольно завозились и поинтересовались:
— Кто там ночью так тарабанит?
— Это мы… — обескураженно ответила мама Оля.
— Ага, мы! Голос и подделать можно, — не поверили снаружи и зевнули. — Я открою, а вы на меня, может, с лопаткой наброситесь.
Мама Лена, распихав наваленную у двери утварь, откинула крючок с петли. В проёме стоял мужчина. Кровавые лохмотья висели у него на щёках и на лбу. Женщины в ужасе замерли.
Оглядев поле боя и поскоблив грязной рукой прилипшие и размазанные по лицу ягоды клубники, мужчина грустно констатировал:
— Во всем доме только один нормальный человек. Вон он. К сожалению, он не принадлежит к семейству Лапшовых.
Это он сказал про Стаську, которая с закрытыми глазами стояла на лесенке, ведущей с чердака, и выглядела тихо и невинно, а не как остальные — в перьях и томатном соке. Она ещё не вполне проснулась и сказала, не открывая глаз и явно имея в виду папу Мишу:
— Тебе хвостик отгрызут…
Потом Стася открыла глаза и тоже пошла дуть на пушинки.
Пух кружился по комнате, прилипая к облитому соком Ивану, вымазанному ягодой папе, к лохматому Кошмару и ко всем остальным.
Дашенька, вся пушистая, как зимний зайчик, радостно осмотрела комнату и кивнула папе:
— Видишь, как здесь весело. Даже ночью. Надо здесь навсегда остаться.
— Да, — согласился папа Миша. — Только боюсь, я не выживу, если такое веселье с лестницей будет повторяться слишком часто.
Если вы думаете, что после этого все умылись и улеглись спать, то глубоко ошибаетесь. Потому что тут в посёлке вырубилось электричество. В дачном посёлке «Ромашка» было такое интересное электричество, хронически вырубленное. Мама Лена нашла свечки, и, расставив их вокруг, все принялись собирать пух в целлофановые пакеты. И все, кроме Дашеньки, недоумевали, как в обыкновенной подушке может поместиться столько пуха. А Дашенька недоумевала, почему в подушке один только пух с перьями, а самой птички нету.
Когда пухом набили пять пакетов, все, кроме Ивана и Саши, поднялись на чердак. Саша искала подсвечник для своей свечи, а Иван развлекался, строя из рук смешные тени. Он перебирал, перебирал пальцами, и вдруг на стенке шкафа появилась странная фигура, напоминающая обезьяну. Вспомнив, с чего всё началось, Иван вздрогнул.
— Клянись, что не будешь ехидничать, и я тебе что-то расскажу, — сказал он Саше, дунув на свечку. — Лучше утром.
— Чтоб мне каждую ночь так спалось! — поклялась Саша.
За окном светила луна. Всё небо было в мелких, как брызги, звёздочках, которые можно было разглядывать, не вставая с топчана.
Иван, решив проверить, видно ли отсюда дачу на холме, уверенно шагнул к окну.
Дачный посёлок вздрогнул от очередного жуткого воя. Вопил Иван. Притаившиеся новенькие грабли радостно съездили Ваньку по лбу.
Глава 6
Наверное, тот петух, про которого у кого-то хватило воображения сказать «поёт», был не совсем петухом, а петухо-соловьём или малиновко-петухом. Потому что такого слова, в смысле «поёт», ни сказать об орущем в шесть часов утра хриплым голосом придурке, ни подумать нельзя.
Первые десять минут этого настойчивого ора Иван думал только о хорошо пристрелянной двустволке, присутствие которой как никогда утешило бы его в сегодняшнее утро. Через следующие десять минут ритмичного кукареканья под окнами дачи № 6 смерть петуха от многочисленных ранений показалась Ивану слишком лёгкой. Натягивая шорты, он отчаянно пытался подумать о чём-то хорошем, чтобы не лопнуть от злости. Например, об этих ангельских созданиях — молчаливых дождевых червяках.
Саша спустилась с чердака, закутавшись в одеяло.
— Я и не предполагала, что могу кого-то ТАК СИЛЬНО ненавидеть, — пробормотала она.
Иван понимающе кивнул. И с решительными лицами молодые люди вышли в сад.
Сергеевы с Лапшовыми привыкли к разным городским шумам, но такое истошное, на износ, кукареканье было им в диковинку и даже несколько пугало. Укутавшись в одеяла, почти все обитатели дачи собрались на крыльце и озадаченно смотрели в сторону Терёхиного участка. Прокоп взлетел на забор и тоже посмотрел на соседей.
— О-ох, — раздался на крыльце дружный вздох сожаления — ни у кого под рукой не оказалось увесистого камня. Прокоп, полюбовавшись на дело горла своего, спрыгнул к себе на участок и, время от времени покукарекивая, пошёл завтракать. Наивные городские жители сидели на крыльце и надеялись, что петухи кукарекают только на восходе и закате, в строго отведённое для этого время.