Ольга Клюкина – Визажистка (страница 47)

— Я вас сейчас не спрашиваю, кого надо вызывать. Где ключ? — повторила Вера. — Нельзя терять ни минуты. Может быть, что-то еще можно сделать.

— Нет, но… — начал снова возражать Громов. — Никому не велено ключ давать. А я человек маленький.

Вера сама не поняла, что на нее накатило, но в следующую секунду она уже держала Громова за воротник халата и с силой трясла его за грудки, словно надеясь таким образом окончательно пробудить от спячки.

— Давай ключ, — прошептала она, глядя в его перекосившееся лицо и сама удивляясь тому, как крепко вцепилась в этого человека, от которого в данный момент могла зависеть жизнь Свирского.

А вдруг Старче как раз сейчас издает последний хрип, пока этот болван рассказывает, какой он никчемный и маленький человек?

Как ни странно, но встряска мгновенно произвела на Громова нужное действие.

— Ладно, пойдем уж, открою, — сдался он, высвобождаясь из рук Веры. — Только учти: если что, я всем скажу, что ты сама меня заставила, прямо с ножом к горлу. Я тут ни при чем. Не мое потому что это дело…

— Это я уже слышала. Пошли, — скомандовала Вера, подумав, что годы работы в школе все же не прошли для нее совсем даром.

С самыми наглыми или тупыми учениками приходилось вести себя беспощадно и порой даже жестоко, чтобы они потом весь год не плевали тебе из трубочек в спину.

— Пусти ее — вынь да положь! А вдруг человек отдыхает? — сварливо ворчал Громов, останавливаясь возле двери Свирского и рассматривая связку ключей. — Чего я ему скажу?

Наконец Громов сумел справиться с кодовым замком, и Вера первой шагнула за порог.

— Георгий Александрович, вы дома? — громко спросила она.

В квартире стояла глубокая, какая-то кромешная тишина.

— Пойдемте посмотрим, — оглянулась Вера на Громова.

— Сама иди, если тебе так надо, — буркнул он, пожимая плечами. — Я тут при чем?

Вера разулась и зачем-то на цыпочках подошла по коридору к комнате Свирского, открыла дверь.

А потом крепко зажала себе рот рукой, чтобы не закричать.

Сдернутая с окна штора валялась на полу, и при ярком утреннем свете, непривычном в этой вечно затемненной комнате, увиденная картина показалась Вере особенно жуткой.

Свирский сидел откинувшись в своем любимом кресле, но в странной позе: с неестественно вывернутыми кистями рук, на которых виднелись глубокие порезы, а под ногами у него растеклась целая лужа крови. На морщинистом, обычно бесстрастном лице Свирского с удивленными, высоко поднятыми бровями сейчас была видна гримаса нечеловеческого страдания. Глаза его были полуоткрыты и казались издалека совсем белыми, как два куска льда, которые теперь уже не сможет растопить никакая весна.

Не оставалось никаких сомнений — Свирский был мертв.

— О Боже! — воскликнула Вера, еле отлепив руку от своего рта. — Что же это? Как же? Нужно срочно вызвать милицию.

— Чего там такое? Неужто преставился? — спросил Громов, выглядывая у Веры из-за спины и тут же в испуге отшатываясь назад: он явно не ожидал увидеть столько кровавых ручьев, растекшихся по паркету.

Темной, густой кровью были перепачканы также бумаги на столе Старче, залита его белая рубашка, светлые, щегольские брюки, край занавески. Вера никогда в своей жизни не видела сразу столько крови и почувствовала, что может вот-вот потерять сознание.

Но Громов куда-то вдруг исчез, и надеяться было не на кого. Вере ничего не осталось делать, как шагнуть в комнату, где на столе стоял телефонный аппарат.

Телефонная трубка тоже была забрызгана мелкими капельками крови.

Мертвый Старче сидел от Веры теперь в двух шагах и следил за каждым ее движением. Только теперь Вера заметила, что возле кресла валялся пистолет, но не стала до него дотрагиваться. По фильмам она знала, что теперь нельзя ни до чего дотрагиваться. Так же, как и до лежащей на столе раскрытой тетради большого формата, в которой время от времени Старче делал какие-то записи неразборчивыми, очень крупными буквами. Несмотря на плохое зрение, Свирский никак не хотел отказываться от привычки что-то для себя записывать или конспектировать в эту, как он называл, «амбарную книгу».

Но сейчас Вере было не до чтения.

Она вдруг с ужасом обнаружила, что, оказывается, не знает самых простых вещей, известных любому ребенку. Например, для того чтобы вызвать милицию, надо звонить ноль два или ноль один? Или ноль один — когда случается пожар? Погодите, а как же тогда «скорая помощь»? Может, в таких случаях положено вызывать еще и «скорую»? Хотя, с другой стороны, спасать здесь уже некого.

Дрожащим пальцем Вера набрала «02» и тут же в трубке услышала женский равнодушный голос:

— Милиция, восьмое… Алло, чего вы там молчите? Заснули, что ли, на проводе?

…Вера нисколько не удивилась бы, довелись ей встретиться с человеком такой наружности, допустим, в ресторане или кафе.

Он сидел напротив нее в весьма элегантном костюме, отстукивая что-то по столу длинными музыкальными пальцами с безукоризненными ногтями, на одном из пальцев поблескивало обручальное кольцо.

У этого мужчины были приятный, мягкий голос, небольшая интеллигентная бородка и несомненный талант слушателя. Пока собеседник что-нибудь говорил, он одобрительно улыбался, глядя ему в глаза, но при этом словно тихо размышлял о чем-то своем и еле слышно аккомпанировал своим мыслям пальцами.

Почему-то у Веры никак не укладывалось в голове, что этот приятный человек являлся официальным представителем органов правопорядка, следователем особого отдела Юлием Валентиновичем Малковым.

Она давно уже ответила на все вопросы, но Юлий Валентинович не торопился ее отпускать, а по-прежнему оживленно рассматривал своими карими лучистыми глазами, будто надеясь, что вот сейчас наконец-то Вера перестанет валять дурочку и скажет ему самое главное, именно то, из-за чего они здесь собрались.

Но Вера сидела молча, не зная, что ему сказать. Хотелось, к примеру, кому-нибудь пожаловаться, что с того самого злополучного утра ей повсюду мерещилась кровь.

Дома она не могла смотреть на красные цветы на чайной чашке, на крышечку от шампуня, узор на ковре…

Вот и теперь крапины на шелковом галстуке Юлия Валентиновича чересчур сильно напоминали капельки крови.

Так и подмывало сказать: «Юлий Валентинович, снимите, пожалуйста, свой галстук. Зачем вы вообще его носите»?

Но тогда он точно подумает, что у нее непорядок с головой. А на самом деле, все ли у нее в порядке?

Вера вдруг вспомнила, что, по первой, наиболее древней версии, Венера родилась вовсе не из пены морской, а из крови оскопленного Урана, которая вышла из его брошенного в море члена.

Кровь, семя, пена смешались, и тогда…

Господи, ну почему ей было так плохо? Даже привычный способ переключения на античные темы нисколько не помогал.

— Значит, вы продолжаете утверждать, что убитый называл вас гетерой исключительно в шутку и не имел в виду интимных связей? — с легкой улыбкой, как бы между делом, переспросил Юлий Валентинович. — Признаюсь, пока вы меня не убедили.

Вера и так уже прочитала ему небольшую лекцию об античных гетерах, пытаясь объяснить, что их вовсе не следует путать с нынешними проститутками.

Дословно «гетера» означает «спутница», и в древние времена так называли лишь самых образованных женщин, ведущих независимый образ жизни, которые помогали мужчинам в самосовершенствовании.

История до сих пор сохранила для нас имя Аспасии, верной подруги, а позднее и жены Перикла. Гетера по имени Фрина без устали позировала знаменитому скульптору Праксителю, Гликерия была верной спутницей комедиографа Менандра, и так далее и так далее…

Вера так увлеклась, что зачем-то начала описывать Юлию Валентиновичу известный бронзовый барельеф, где гетера Аспасия изображена рядом с Сократом, который ей внимает, как самый послушный ученик: по преданию, эта женщина поражала своими знаниями даже философов.

Но потом, встретив удивленный взгляд следователя, осеклась на полуслове: чего это она разболталась, как в школе? Должно быть, на нервной почве.

— И все же я не понял, почему Свирский тоже называл вас гетерой, — сказал, помолчав, Юлий Валентинович. — Вот вы сейчас пытаетесь убедить меня, что в шутку. Хорошо, ладно. Но как тогда быть с той странной записью в тетради, которая открытой лежала у него на столе в день убийства. Там, как вы уже знаете, слово «гетера» было подчеркнуто, и причем очень криво, наспех, рукой самого убитого. Как это расценивать? Как предупреждение? Или как попытку в последнюю минуту сообщить об опасности? Что?

— Я… не знаю, ничего не понимаю. Я просто хотела сказать, что в определенном смысле и была его спутницей, совсем недолго, повсюду его сопровождала, а он так шутил. И потом, мы часто беседовали с ним на исторические темы, он тоже любил древность. С ним можно было сколько угодно говорить о подобных вещах. Он же был коллекционер.

— На этом вопросе мы остановимся отдельно. Значит, вы по-прежнему уверяете, что пару раз в неделю приходили к Свирскому лишь для того, чтобы делать макияж? — поинтересовался следователь.

— Да, именно так. И еще — беседовать, общаться.

— Макияж восьмидесятилетнему старику? Согласитесь, это звучит как-то неправдоподобно.

— Я все уже объяснила. Как могла.

— Можно понять, если хотя бы массаж пяточек или других… частей тела. Лично я не нахожу в этом ничего предосудительного. Но не только же говорить о возвышенном, верно? И за это деньги, как правило, не платят. Как известно, за каждый визит к Свирскому вы получали вознаграждение. Или от этого, Вера Михайловна, вы тоже будете отказываться? Предупреждаю, что говорю это сейчас на основании свидетельских показаний.