Ольга Кандела – Капелька Солнца (страница 4)
Решаюсь.
Ныряю вслед за ним на нижний уровень и пытаюсь ухватиться за тоненькую ниточку жизни. Вытянуть. Не дать уйти. Но она ускользает, словно вода сквозь пальцы. Стремительно приближается к грани и в миг ныряет на нее.
Проклятье!
Теперь у меня есть только вдох. Один вдох, не больше, иначе сам не вернусь в мир живых.
Стремительно набираю воздух в легкие и задерживаю дыхание, падаю вслед за ушедшей искоркой жизни. Ниже, глубже. Вон она маячит где-то на линии видимости. Но мне не дотянуться, не дозваться. Нужно ещё глубже, ещё ниже. Забывая дорогу назад, теряясь в зыбком тумане чужой угасающей жизни.
Ну же! Еще чуть-чуть — и дотянусь. Схвачу за хвост и вышвырну наружу. Обратно. В пока ещё тёплое тело. Пока…
А потом всё смазывается, теряются очертания, меркнут краски. Звуки доносятся, будто из-под толщи воды. Пространство вокруг заполняет пустота и звенящая тишина. Густая, осязаемая. И нет ничего, ни искорки, за которой так упрямо гнался, ни тропинки, что выведет обратно.
Не успел.
И тут кто-то резко выдернул меня наружу. Из легких мгновенно выбило воздух, и я, закашлявшись, чуть сам не растянулся на этом грязном полу.
Легкие горели, голова раскалывалась от боли, а чья-то рука мягко гладила по голове, удерживая от падения.
— Всё. Уже всё, — шептал на ухо знакомый голос. — Ему уже не помочь.
Открыл глаза.
Та же грязная комнатушка, женщина с заплаканным лицом, что отворачивается, не желая показывать слёзы. И бездыханное тело у моих ног.
Всё напрасно. Все старания напрасны. Если бы хоть немного пораньше.
— Простите. Я сделал все, что мог, — проговорил через силу, не узнав свой охрипший голос.
И, с трудом поднявшись, вышел в дверь. На холодный, промозглый ночной воздух.
А ноги совсем не держат. Пришлось привалиться к стене, думая лишь о том, чтобы не упасть лицом в грязь. Но шатало так, что никакая стена не поможет.
Со свистом втянул воздух, стараясь справиться с головокружением и запоздало настигшей тошнотой.
Меня вывернуло прямо под шершавую бревенчатую стену. Во рту поселился кисло-горький тошнотворный привкус, и почти сразу кто-то услужливо протянул носовой платок, а затем и кружку с водой.
— С тобой всегда так? — спросила Айрель, а я попытался отвернуться. Не хочу, чтобы она видела меня в таком состоянии.
Не позволила. Подхватила под локоть и помогла выпрямиться.
— Да, всегда. Когда хожу за грань.
— Не делай так больше, — тихо попросила она и заглянула в лицо.
А взгляд обеспокоенный, тревожный. И глаза мягко мерцают в ночной тьме. Переживает. Но ведь я не такой дурак, чтобы по глупости уйти за грань. Хотя, порой бываю буквально в шаге от этого. Как сегодня.
Вот только, не могу обещать, что такого больше не повторится.
И она понимает. Не просит клятв и обещаний, а просто прижимается к моему боку, берёт за руку и мягко переплетает наши пальцы. Я вспоминаю, что руки у меня грязные, все в крови и надо бы их помыть. Да вот только сил нет.
Как вернулся домой — не помню. Не помню, как раздевался, как отмывался от грязи и крови.
Проснулся я уже среди ночи. Знать бы ещё, которой. В камине догорали жаркие угли, а под боком, свернувшись клубочком, тихонько сопела Айрель. И на безмятежном лице играли отблески багрового огня. А на плечах у неё был все тот же вязаный свитер. Мой. Большой, зараза. Он ведь ей почти что до колен доходит. Дальше юбка. А ноги голые. Даже чулок не надела.
Вот дуреха! А если заболеет? Надо в кровать. Под тёплое одеяло. А не так… на полу.
Попытался отстраниться и встать, а она вдруг проснулась и сонным голосом недовольно пробурчала:
— Ты куда?
— Дров в камин подброшу, — вопреки планам ответил я.
А с другой стороны, ковер толстый, шерстяной, и тепла от огня достаточно. Если побольше подкинуть, до утра хватит. А на столе скатерть. Махровая, с пушистыми кисточками. Чем не одеяло?
Сдернул её одним движением и укрыл свернувшуюся калачиком девушку. Сам примостился рядом. А она вдруг перевернулась на другой бок и, обняв рукой за талию, доверчиво ткнулась носом мне в плечо.
Совсем ещё девчонка. Сколько ей? Шестнадцать, семнадцать? Могла бы быть моей младшей сестрой. Вот только чувства во мне вызывает отнюдь не братские…
Я ещё долго не мог уснуть. Всё смотрел на огонь и багровые отблески, пляшущие на светлой, идеально гладкой коже. Аккуратно перебирал золотистые локоны, рассыпанные по ковру, боясь нарушить хрупкий девичий сон. И всё никак не мог придумать, что же я стану делать утром, когда спадет очарование и вседозволенность ночи, выставляя на белый свет чувства, которые я не в силах больше скрывать.
Часть 1.3
Утро наступило с прикосновений. Сначала еле ощутимых. Потом всё более смелых и настойчивых. Я чувствовал, как Айрель водит пальчиком по щеке, гладит подбородок. Наверное, шершавый, я ведь ещё не брился сегодня. Потом проводит по носу. Касается губ. И кто бы знал, каких усилий мне стоило лежать с закрытыми глазам, притворяться, что сплю, тогда, как самому хотелось приоткрыть рот и коснутся этого пальчика поцелуем, а потом и остальных. Перецеловать по очереди. Медленно и со вкусом.
Но я держался. Не позволял дрогнуть губам, хотя те так и норовили, если не приоткрыться, то расплыться в улыбке. И дышать старался ровно, размеренно, как дышат спящие. Оказалось трудно. И веки, кажется, немного подрагивали. Но мне очень хотелось узнать, как далеко она зайдет.
Вот уже скользнула ладошкой по шее. Провела ноготками по коже. Щекотно, и я еле сдержался, чтобы не рассмеяться, а когда дотронулась до впадинки в основании шеи, все же дрогнул и тут же услышал над самым ухом:
— Доброе утро.
— Доброе.
Все же пришлось открыть глаза. И я об этом ничуть не пожалел. Она была так близко, что почти касалась дыханием кожи. А на нежно розовых губах цвела мягкая полуулыбка. И теперь коснуться поцелуем хотелось не только пальчиков.
— Как ты себя чувствуешь?
Ох, ну зачем?..
Воспоминание накатило волной. Как тошнило у нее на глазах, как подгибались ноги и тряслись руки, после возвращения из-за грани. Мертвое бездыханное тело на полу и заплаканное женское лицо. Двое мальчишек, босых, в грязном тряпье. И руки в чужой крови.
Наверно, на моем лице отразились недавние переживания, потому что Айрель вдруг забеспокоилась. Она прижала ладонь к моей небритой щеке, повернула лицом к себе и тихонько прошептала:
— Извини, мне не стоило напоминать.
— Ничего…. И мне уже лучше. Намного, — соврал я, накрывая ее маленькую ладошку своей, тихонько поглаживая большим пальцем выступающие костяшки.
Ни к чему ей знать, что остаточные явления будут беспокоить меня еще сутки. Так всегда бывает после большой отдачи. То тошнота накатывает, то слабость. Причем, по закону подлости, это происходит в самые неподходящие моменты.
Но сейчас, пока лежу, чувствую себя, и вправду, хорошо. И грех не воспользоваться таким моментом…
Легонько сжал ее пальчики и подвинул ближе к губам. Коснулся поцелуем основания ладони, потом запястья, чувствуя, как лихорадочно пульсирует жилка под бархатной кожей.
Боже, какая же у неё кожа! А губы наверняка ещё нежнее…
Не знаю, кто первым подался вперёд. Это как-то само собой произошло. Интуитивно. Я просто коснулся лепестков губ. Тёплых, нежных, желанных. Зарылся пальцами в мягкие, словно пух, кудри волос. Полной грудью вдохнул аромат лесных ландышей, что окутывал её с ног до головы. Ухнул в вязкий омут ощущений. Таких волнующий, таких долгожданных. И не желал выплывать обратно.
А от одного лишь осознания, что она отвечает, за спиной вырастали невидимые крылья и уносили куда-то далеко-далеко отсюда. Из этого дома, что был слишком большим и неуютным для меня одного, из этого города, где нищета соседствует с роскошью и благополучием верхних кварталов, с этой грешной земли, где рано или поздно всё хорошее непременно заканчивается.
Но я не хотел, чтобы оно закончилось, не хотел её отпускать:
— Айрель, — прошептал, на мгновение оторвавшись от её губ. Хотел просить остаться. Со мной. Навсегда.
— Тише. Молчи. Не говори ничего, — попросила она и вновь прильнула к моим устам.
Но уже не так невинно, как прежде. Поцелуй становился всё более глубоким, страстным, иссушающим. Брюки вдруг стали тесными…
Проклятье! Ну нельзя же так быстро заводиться!
Хотя, нет. Я ведь уже неоднократно убеждался — с ней возможно всё. А потому…
Не стал отказывать себе в удовольствии. Скользнул рукой по стройному телу, забрался под слишком длинный, слишком просторный, слишком тёплый свитер. Огладил бок, чувствуя под тонкой тканью домашнего платья мягкое, тёплое, податливое тело, отзывающееся на каждое прикосновение.
От переполнявших чувств закружилась голова, и хоровод из ярких звездочек заплясал перед глазами. А потом… головокружение стало невыносимым.
Проклятье! Только не сейчас!
Первый приступ настиг молниеносно. Я резко отстранился и, перевернувшись на живот, припал к полу, чувствуя, как где-то в желудке рождаются сильнейшие болевые спазмы. В один момент меня скрутило, и я тихонько завыл, уткнувшись носом в ворс шерстяного ковра.