Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 24)
На следующий день к Нине подбежали три студентки. Одна из них, Марта Гус, входила в управляющий орган Баухауса – что-то вроде студенческого совета. Ее уважали за активную жизненную позицию, за разумные и четкие решения во всем, что касалось разнообразных вопросов студенческой жизни. Вторую звали Гельби, она была обладательницей самого звонкого голоса и самой белозубой улыбки в школе. Третья появилась в Баухаусе недавно, и Нина не знала еще ее имени, видела только, что она настоящая спортсменка, или, как тогда говорили, физкультурница. Нина не раз видела ее из окна своей спальни, когда по утрам девочка в одиночку посреди сосен выполняла сложные упражнения.
«Вот бы мне так! – думала Нина. – Нужно попросить девочку научить меня!»
В этот раз девушки взволнованно обратились к ней, сказав, что хотят поговорить о чем-то очень важном. Они присели на скамью под раскидистым деревом, благо погода позволяла, и Марта сказала:
– У меня есть друг. Он летчик на «юнкерсе». Вчера я рассказала ему, что у нашего любимого преподавателя Пауля Клее скоро юбилей – пятьдесят лет.
Подхватила Гельби:
– А мы давно уже решили отмечать дни рождения преподавателей как-то по-особому. Чтобы не повторяться! Чтобы не одинаково!
Девочки заговорили наперебой:
– А тут – пятьдесят! Представляете, человек прожил на свете целых пятьдесят лет!
– Я и больше представляю! – усмехнулась Нина.
– Так вот, мы думали, что бы такое необыкновенное… Чтобы запомнилось! Чтобы ни у кого ничего подобного!
– Ну, ну! Так что же вы придумали?
– Каждая мастерская изготовит оригинальный подарок. Это понятно, это всегда… Но мы хотим вручить подарки так, как никому еще и никогда…
Опять вступила Марта:
– Фридрих предложил… Моего друга зовут Фридрих… Он летает на спортивном самолете. И вот он предложил… В общем, подарки он может сбросить с парашютом! На крышу дома! Такого еще никто никогда не делал!
У девчонок горели глаза. Затея представлялась им восхитительной. Нине она тоже понравилась. Но она никак не могла взять в толк, зачем же ей об этом рассказывают, да еще с таким заговорщицким видом.
А все оказалось просто. Фридрих, придумавший этот трюк, не мог распоряжаться самолетом по своему усмотрению. Любой полет должен был быть согласован с руководством «Юнкерса». А на такой «фокус» тем более надо было получить разрешение.
Видимо, взаимоотношения летчика и руководителей завода были не слишком простыми, потому что парень не мог просто подойти и попросить: «Разрешите слетать, сбросить парашют с подарками для любимого учителя моей подруги!»
Нине предлагалось сходить к дирекции с этой целью.
Сначала девушки хотели попросить о ходатайстве Василия Кандинского, но не решились. Все-таки преподаватель, такой солидный… Поговорить с Ниной им показалось проще.
Самолетостроительный завод находился совсем недалеко, можно было дойти до него пешком. Дессау привык к гудению и стрекотанию моторов, к силуэтам самолетов под облаками.
Прежде чем отправиться на прием к самому конструктору Хуго Юнкерсу, Нина перемерила все свои платья. Остановилась на строгом темно-синем с отложным воротничком и пояском с тонкой металлической пряжкой, изготовленной специально для нее в одной из мастерских Баухауса.
Повернулась трижды перед зеркалом и так и этак, поправила прическу… Еще пальто сверху. У нее было красивое светло-бежевое шерстяное пальто для торжественных случаев. Хоть и не российская зима, а все же декабрь…
Отправились вчетвером: Нина и все трое студенток-затейниц.
На проходной завода их остановил суровый охранник:
– Куда? Зачем? С какой целью?
Кое-как уговорили его пропустить двоих – Нину и Марту.
По дорожке, ведущей к административному корпусу, к ним бежал парень в летном комбинезоне, придерживая рукой фуражку: это был Фридрих.
«Красавец!» – отметила про себя Нина. Высокий, широкоплечий, лицо открытое, загорелое, серые глаза с девичьими ресницами, а правую щеку наискосок пересекал белый неровный шрам, нисколько его не портивший.
Он проводил девушек до дверей и предупредил, что главный, возможно, не в духе: слышал, как рано утром он отчитывал одного из инженеров, а тот в свою очередь напустился на механика Отто, его друга…
– Ничего! – уверенно сказала Марта. – Ты же видишь, с нами Нина Кандински…
Гостьи отрекомендовались секретарю. Это, как ни странно, был мужчина, немолодой, лысоватый и мрачный. Он сидел в кресле за большим столом с телефонами и папками бумаг, а на подлокотнике висела трость, на которую он оперся, поднимаясь, когда девушки вошли. Нина подумала: наверное, бывший летчик.
Им предложили присесть, и они, перешептываясь потихоньку, упорно ждали, пока главный их примет.
Главного удивила странная просьба, он с сомнением качал головой, но слово «Баухаус» произвело магическое действие. Оказывается, завод получил уже немало отлично выполненных школой Гропиуса заказов, от настольной лампы лаконичного современного дизайна до мебели в приемной.
По первому зову мгновенно явился Фридрих. Мужчины заговорили о предстоящем неожиданном полете на своем техническом языке. Женщинам стало понятно главное: разрешение получено!
Ожидавшие на проходной звонкоголосая Гельби и спортивная Ева запрыгали от восторга так, что Ева чуть не пробила головой потолок…
Василий сказал:
– Ну и фантазерки! Неужели нельзя было придумать что-нибудь попроще?
– Что ты, Васик! – возразила Нина. – Зачем же попроще! В этой затейливости весь смысл! Необычно должно быть, понимаешь!
И получилось более чем необычно!
В каждой мастерской готовили подарок для юбиляра. Деревообработчики создали резную папку – обложку для бумаг из тонкой полированной фанеры. Текстильная мастерская – небольшой, но искусно выполненный гобелен. Стеклодувы изготовили прозрачный шар, внутри которого вращалась кружевная веточка туи. И тщательнейшим образом его упаковали, оберегая от повреждения. Переплетчики сделали большой фотоальбом с репродукциями картин Пауля. Другие мастера тоже приготовили интересные подарки. Но самым замечательным был, безусловно, подарок цеха металлообработки – латунный ангел, весь сияющий золотым блеском, небольшой, но очень увесистый!
Утром 18 декабря над Баухаусом раздалось ровное гудение самолета.
– Летит! – крикнула Нина, вскакивая из-за стола, и опрокинула чашечку кофе.
– Летит, – повторил Василий, прислушиваясь.
Они выбежали на крыльцо, всматриваясь в небо над головами. Пауль, Лили и Феликс тоже вышли. Самолет сделал круг над домом, а затем от него отделился и стал падать мешок с развевающимися в воздухе цветными лентами.
То, что произошло в следующее мгновение, потом еще долго возбужденно обсуждали все обитатели школы.
Парашют не раскрылся, и мешок с подарками ударился о крышу, пробил ее насквозь и рухнул на пол в гостиной Клее…
Раздался женский крик, переходящий в визг. Через минуту мужчины начали хохотать, и Феликс, который перепугался вначале, тоже рассмеялся звонким мальчишеским голосом.
Марта с подругами приняли самое деятельное участие в ремонте крыши дома своего любимого преподавателя.
Фридрих, поначалу попытавшийся скрыть происшествие от начальства, не скоро еще смог навестить подругу – он был виноват, и наказание не заставило себя ждать.
Причину происшествия так до конца и не выяснили. Предположили, что груз на имитированных стропах был закреплен неравномерно.
Латунный ангел занял почетное место в гостиной, другие подарки тоже пришлись кстати. И только тщательно упакованный стеклянный шар не выдержал удара судьбы… От подарка стеклодувов осталась одна кружевная веточка туи…
Крах
1928
За годы невероятно плодотворной работы в Баухаусе Кандинский стал еще более знаменит. О нем писали, его публиковали, его картины нарасхват раскупались галереями и музеями европейских столиц. Выставки его работ становились величайшими культурными событиями, на которые съезжался не только весь бомонд, но и крупнейшие политические фигуры.
Как-то он получил приглашение самого рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга посетить один из вечеров, на котором блистали деятели культуры Германии и других стран.
За несколько лет до этого события, когда еще ничего не было известно о создании партии национал-социалистов и ее лидере, в Баухаусе горячо обсуждался конкурс живописи Венской академии изобразительных искусств. В конкурсе дважды принимал участие австрийский художник Адольф Гитлер. Он оба раза провалился. Его легко обошел начинающий живописец Оскар Кокошка. Вся высокая комиссия, безусловно, приняла работы молодого мастера, назвав его надеждой европейского живописного творчества.
Кандинскому Кокошка показался самым интересным из гостей, приглашенных фон Гинденбургом.
Оскар тоже посещал выставки Кандинского, и каждый раз они с удовольствием долго беседовали.
– У вас интересная фамилия, – сказал ему как-то Кандинский, – ваши предки не из России?
– О, да! – обрадованно воскликнул Кокошка. – Я наполовину славянин! Мой отец чех! Чех – это почти русский! – И оба рассмеялись.
На одной из выставок в Лейпциге, когда на открытии отзвучали торжественные речи и восхищенная публика разбрелась по залу, Кандинский на какие-то минуты остался один, к нему подошел молодой мужчина в офицерской форме и представился:
– Альбер Тинке, майор рейхсвера. Я бы хотел переговорить с вами, господин художник. Это важно. Это важно и для вас тоже. Мне непросто было попасть сюда. Я пришел не только для того, чтобы посмотреть ваши картины и выразить свое восхищение.