Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 21)
Явленский и Веревкина приняли Нину как свою и тактично не заводили разговор о прошлых привязанностях ее супруга. И все же в их присутствии Василий ощущал неловкость, и Нина чувствовала это.
Вероятно, гости тоже улавливали тайные вибрации утонченной души Кандинского, поэтому их визиты стали крайне редкими и непродолжительными.
А в этот день они с воодушевлением рассказывали ему о Вальтере Гропиусе, к которому намеревались поехать в ближайшее время. Цепкие до всего нового, стремящиеся к ярким впечатлениям, Марианна и Алексей не пытались скрывать, что именно на этом основан нынче их союз.
Узнав о художественной школе Гропиуса Баухаус в Веймаре и о том, что в ней работают хорошие знакомые из прошлых организованных им сообществ, Кандинский не мог сдержать радость. В особенности впечатлило то, что Пауль Клее, его замечательный товарищ, соратник по «Синему всаднику» уже обосновался и преподает там.
Так Кандинский сделал первый шаг к резкой перемене в своей жизни. И после не пожалел об этом ни разу.
Недолго размышляя над предложением занять преподавательский пост, быстро решился, собрался и отправился в Веймар. Он уже успел соскучиться по преподаванию, по тесному общению с благодарной молодежью.
Впрочем, сразу понял, что ему и самому есть чему учиться, и взялся за познание нового.
Учебное заведение оказалось уникально тем, что преподаватели и студенты жили рядом и были убежденными единомышленниками. Но главной особенностью было новаторство во всем – в дизайне, в стилистике, в быту.
Баухаус был рожден бельгийцем Анри Ван де Вельде как школа архитектуры и строительства и финансировался властями Веймара. Но с началом Первой мировой создателя школы изгнали всего лишь за то, что он был уроженцем и гражданином враждебной державы. Причем изгнание проходило с извинениями и выражением крайней степени сожаления, в обстановке всеобщей печали.
Школу передали Вальтеру Гропиусу. Это был истинный аристократ, в юности служивший гусаром, человек потрясающей харизмы, умный и тонкий.
Мировую войну – тогда еще никто не знал, что она окажется Первой мировой, – он считал крахом европейской цивилизации, которой так откровенно гордились современники!
В самом начале войны он, связной немецкой армии, глубоко познавший чудовищный военный быт, дважды тяжелораненый, составил твердое убеждение, что война – не более чем уродливое развлечение правителей и генералитета, никогда не принесет ничего доброго ни народу-победителю, ни тем более побежденным. Контрибуции пройдут мимо простого человека, только горе и заслужившего, а железные побрякушки на груди еще ни разу не утешили ни одного безрукого-безногого героя.
Как и на Кандинского, и на других пионеров модернизма, на Гропиуса произвели колоссальное впечатление лекции гениального французского зодчего Ле Корбюзье, которые он увлеченно слушал в Берлине. И основные его принципы были реализованы во время реконструкции Баухауса, к которой он приступил, как только занял пост руководителя.
Гропиус не признавал искусств, отдельных от ремесел.
Держа в руке изящный женский башмачок, он говорил: «Даже обычный башмак может быть произведением искусства. Но чтобы он был таковым, сапожник должен быть не только ремесленником, но и художником».
В стенах этой необычной школы развивались самые разные виды прикладных умений: от витражей, деревообработки и книжного дела до абстрактного творчества, которым был увлечен Кандинский.
Под плоской крышей школы собралась едва ли не вся художественная элита Германии, и со всей Европы слетались сюда самые прогрессивные творческие личности.
Объявления о наборе студентов не оставались незамеченными: в стены Баухауса с каждым годом стремилось все больше молодежи. И не только молодежи: ученикам могло быть семнадцать, но были и взрослые, сформировавшиеся мастера, отучившиеся в школах прикладного искусства и приехавшие за новыми знаниями и самореализацией.
Послевоенная разруха тяжким бременем пала на плечи прежде всего молодых. Многие из ребят во время войны потеряли друзей и близких, сами были ранены или искалечены. Бедность заставляла их быть изобретательными. Многие приходили совсем налегке: у них не было ничего, кроме старой военной формы.
Зато студенты не только не платили за обучение, их еще и кормили бесплатно, правда, скромно: пища была почти исключительно вегетарианской – жидкие картофельные супчики, хлеб, каши, овощи и много чеснока, считавшегося лучшим лекарством от любой болезни.
Гропиус решил разбить сад и огороды, благо свободной земли вокруг Баухауса было предостаточно, а большинство студентов совсем недавно были сельскими жителями, и труд на полях и огородах не был для них в новинку. Понимали: что вырастишь, то и съешь.
Проблему одежды тоже решали, как могли: в текстильных мастерских девушки перешивали солдатскую форму. На клапаны карманов, на воротник, на манжеты наносилась декоративная строчка шерстяных красных и белых ниток, и скромная одежда приобретала цивильный вид. Ребята брились наголо, девушки коротко стриглись и одевались в розовые платья-балахоны, сшитые из крашеных простыней, подпоясывались цветными ремешками, сплетенными из обрезков кожи, получалось стильно и красиво! С обувью было сложнее: Кандинский и сам несколько лет носил ботинки, сшитые еще московским сапожником.
На Баухаус многие современники смотрели с удивлением. Кого-то смелость привлекала, кого-то отталкивала. Во всяком случае, местное население эту школу не слишком одобряло. Еще бы! Ее считали левой. Ее создали как некое отрицание буржуазного станкового искусства, а общество было к таким революционным идеям не готово. В особенности после тяжелых военных лет обывателю хотелось простоты и покоя.
Правда, случалось, что кто-то из чересчур раскованных преподавателей перегибал палку, позволяя студентам не вполне пристойные «фокусы», и Гропиусу приходилось действовать жестко – и без того жившие по соседству пуритане заваливали его жалобами на чрезмерную свободу поведения студентов. То студенты могли искупаться в реке нагишом, то они проходили по улице с громкими непристойными песнями, то кто-то из парней целовал подруг на виду у строгих соседей…
Однажды, возвращаясь из Берлина, где приходилось решать вопросы финансовой помощи школе, Гропиус разговорился с руководителем частной школы живописи в Вене Иоганнесом Иттеном. Многие его неожиданные идеи показались интересными. И вскоре он пригласил Иттена в Баухаус. Они вместе разработали уникальную программу, направленную на определение склонностей, интересов и талантов каждого студента. Вместе с Иттеном приехали еще двадцать новых учеников, самых талантливых и заинтересованных мальчишек и девчонок.
Иттен научил студентов дыхательным упражнениям, тормозящим чувство голода. Это называлось кавказской йогой.
Послевоенная разруха, моральный упадок и растерянность среди молодежи заставляли руководство школы искать ту идею, на которой можно основывать будущее. И эти поиски заставляли то бросаться в духовные практики, то искать заработок, порою экзотический, на стороне.
И беды, и праздники
1923
Как-то в Баухаус пришел бродячий проповедник, цитировавший Лао-Цзы, Христа и Ницше. Убедительно и умело он призывал студентов совершить паломничество в Ватикан. Несколько наиболее впечатлительных молодых его последователей ушли за ним.
Это был удар по школе. Весть об этом событии быстро разнеслась по окрестностям и дала очередной повод для бурных сплетен недоброжелателям.
Вальтер Гропиус сделал отчаянную попытку догнать и вернуть ребят. Но было поздно.
Через месяц ночью в запертую дверь общежития постучали. На крыльце стояли трое из тех шестерых, которые ушли за проповедником. Парни поддерживали под руки изможденную, иссохшую девушку со спутанными волосами и в рваной одежде. Сами они выглядели не лучше. Их шатало от голода и усталости, они с трудом стояли на ногах. Их уложили в постели и, лежащих, поили теплым сладким кофе с молоком. Они проспали сутки. Потом рассказали о том, как тяжело пришлось в пути, практически без денег, потому что их сбережения сразу перекочевали в карманы руководителя паломнической миссии, почти без еды – проповедник считал, что если пить воду, читать молитвы и слушать его проповеди – этого будет достаточно.
Узнав о происшествии, Кандинский был очень взволнован. Он рассказал Нине подробности, и они решили взять шефство над несчастными бродягами. Те еще долго были слабы. Нина готовила для них бульоны и пудинги, а исхудавшей девушке подарила свое любимое платье. Вскоре несостоявшиеся паломники уже включились в учебу и обычную жизнь Баухауса.
Зато веселиться здесь умели. Праздники организовывались легко и быстро. Почти каждую субботу устраивали танцевальные вечера. Нина их обожала! Кандинский думал про себя: жена молодая, ей хочется движения, хочется общения с ровесниками. Она недавно пережила такое горе… Пусть резвится.
Здесь не было кинематографа, зато был студенческий джаз.
В годы войны в здании школы размещался госпиталь, после которого не осталось ни мебели, ни посуды – ничего, только голые стены. Однако Гропиус нашел средства и в ущерб другим крайне необходимым вещам купил пианино, саксофон, две гитары и банджо. Кандинский сам порой с удовольствием садился за клавиши, чем вызывал восторг своих юных учеников.