Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 57)

Сердце дхола колотилось сильнее, слышнее. Надрываясь, ревела, стенала зурна, и ее арабская вязь серебряной лентой вплеталась в густые волны оранжевых звуков старинной скрипки-кемана. Все быстрее танцевали грузинские девы. Самая юная и прекрасная стала в центр, закрыла глаза и завертелась, все быстрее и быстрее, поднимая изящные руки к полуночному мудрому небу, к которому обращали свои исповеди и сердца невидимые музыканты. Твой образ светлый сияет, улыбка твоя пьянит, как вино. Ты луною взошла на небосводе, о любимая. Не мил без тебя белый свет. Не желаю богатств я, ни славы. Хочу лишь улыбки твоей, лишь прильнуть к устам твоим жажду. Жизни жду от тебя, о любовь моя.

Девы кружились быстрее, не касаясь земли, становились все легче, выше, бесплотнее. Гурии Гулистана, оборотни джаханнама, ангелы Боттичелли, любовь моя. Их одежды мерцали в лунном призрачном свете, наполнялись нежной прохладою ночи, дышали с нею единым дыханием, плыли по небу и медленно таяли в танце. Три девы, три тени поднимались все выше, над саклями, над старым спящим Тифлисом и притихшими черными скалами, над бренным, уставшим, отяжелевшим миром, давно разучившимся грезить. И танцуя, крутясь, возносились туда, где плакало звездами небо и луна по слогам разбирала арабскую вязь серебряных строф о любви. Богом избранная, Богом воспетая, звезда звезд, рисунок творца, с душой расстаюсь, когда о тебе мечтаю, так желаю увидеть тебя, о любовь моя. Напиток страсти пьянее вина и сладостнее щербета, все слезы в нем, все стенанья мира в нем. Возлюбленная, молю, приди же ко мне.

Ночной теплый ветер задул фонари. Гурии воспарили и вдруг рассеялись в фиолетовой мгле. Лишь дудка-зурна тихо ныла в ночи. И небо в шелковой туманной чадре мерцало тысячью блесток, тысячью лун, освещавших чело самой юной и самой прекрасной из дев.

Жизни жду от тебя, ты — любовь моя…

Голова приятно кружилась. Подташнивало от вина. Две луны, два тусклых золотых фонаря качались и множились вдали, над пыльной пропастью площади. Вместе с ними раскачивался циферблат карманных часов — один круг делился на два, на три, и цифры пускались в неистовый хоровод вокруг дрожавших сцепившихся стрелок. Анна с трудом разобрала, что уже двенадцать. Дьявольский город. Волшебный город. Пристанище бледноликих бестелых ангелов. Тифлис серебристо вздрогнул полуночными колоколами. И затих.

Тифлис, террасы. Грузинки на крыше. Рисунок Г. Г. Гагарина. © «Государственный музей Л. Н. Толстого»

Все это, впрочем, блажь. Фикция. Болеутоляющее для слабых сердец. Чертовски раскалывается голова и хочется спать. Нуль часов 22 минуты — вот непреложная истина, упрямый факт, заверенный хронометром жизни. Все остальное — вздор. С этими мыслями Анна доплелась до гостиницы, поднялась в номер, быстро по привычке разделась. И заснула по часам — в нуль часов 32 минуты.

В ту ночь ей снилась Персия.

«От Тифлиса до Тегерана — 1200 верст, 600 верст — до Тебриза и 200 верст — до Эривани. От Тегерана до Исфахана — 500 верст. Доехать из Шираза в Бушир, Буссорах и Багдад и потом через Керманшах и Хамадан вернуться в Тебриз», — Анна повторяла цифры и чудно звучавшие названия словно молитву. Ее путешествие наконец обретало законченную форму и смысл. Начавшись с увеселительной легкой прогулки по западным русским губерниям, оно продолжалось на Кавказе — полушутливой горной встряской, полудикими пейзажами, приятным напряжением мускулов. Но это лишь подготовка к настоящему испытанию, к беспокойному, опасному, сладостному Востоку, где неистовая, неземная бирюза пела в унисон с небом, где пили густое, как кровь, вино, где боль и наслаждение были неразделимы, где с одинаковым изяществом воспевали драгоценные камни и отрезанные головы гяуров, насаженные на колья. Тебриз, Тегеран, Исфахан станут кульминацией путешествия, самой сложной и славной главой ее жизни — Анна крепко в это верила и предчувствовала успех.

Сопровождать их вызвался переводчик месье Каон: «Генерал Головин даст ему на это разрешение. За обедом спросила его, во сколько он оценивает свои услуги. Он попросил 60 дукатов в месяц и аванс за два месяца. Я согласилась — смогу выплатить ему авансом сразу 200 дукатов. Он советовал ехать непременно с караваном. В таком случае до Тегерана мы доберемся за 40 дней, впрочем, это слишком долго. Каон уверил, что и генерал Головин, и русский посол в Персии обеспечат нас необходимыми бумагами на имя высокопоставленных особ всех крупных тамошних городов и проблем с передвижением не будет».

И после, перейдя на деликатный стеснительный тон, месье Каон прибавил, что в Персии дамам нельзя привлекать к себе внимание и, значит, им придется путешествовать в мужских кафтанах, чалмах и брюках-шальварах. Анна печально вздохнула — что ж, это резонно. И втайне ликовала — наконец-то она станет тем, кем хотела, никаких больше юбок и мерзких подъюбников, корсетов и глупых шляп. Парадокс — в дикой средневековой стране ей позволят то, что запрещает просвещенный, благовоспитанный европейский мир. И значит, Персия — для нее.

Анне говорили, что будет нестерпимо жарко в дороге. Пускай. Что часть пути придется проехать верхом, а часть — на горбах верблюдов, и это хуже самой сильной океанической качки. Неважно, пусть так. Что путешествие влетит в копеечку — с прислугой и проводниками несколько месяцев в Персии обойдутся в 2000 дукатов, а может, и больше. Не проблема — у мисс Уокер все еще туго набит кошелек, и британские банкиры готовы помочь кредитом. К тому же они сэкономят на прислуге — Домну, как выяснилось беременную, и бесполезного Георгия оставят в Тифлисе. Наймут недорогих персидских слуг, восемь покладистых лошадей — и в путь.

Пока же она ежевечерне читала «Историю Персии» Джона Малькольма, изучала карту, складывала в голове план пути и от всех тифлисских знакомых требовала проверенных цифр, больше точных, караванами пройденных, подошвами о серые камни истертых, настоящих, прожитых, фактических цифр. Узнав, что в Тифлисе живет месье Абовян, пригласила к себе — на допрос.

В свои тридцать Хачатур Аветикович Абовян был состоявшимся ученым — переводчиком, педагогом, пламенным просветителем, автором суховатых научных статей об экономике и по-восточному изящных эссе о древних армянских памятниках. Еще он писал стихи и пышные романы о любви к родине. В 1829 году Хачатур Аветикович вместе с уважаемым профессором Иоганном Фридрихом Парротом первыми в мире поднялись на Большой Арарат. Заслуги и слава Абовяна не испортили. Он остался маленьким симпатичным человеком с милым, приятно женственным лицом, стеснительным румянцем, вспыхивавшим от любой неуклюжей похвалы, и необыкновенно лучистыми карими глазами — глазами влюбчивого импульсивного юноши. Говорил о своих подвигах нехотя, слегка даже заикаясь, — симпатичный, бесконечно милый месье.

«Он сообщил, что сначала они с Парротом добрались от Эривани до подножия Арарата — это 60 верст по дороге. Затем поднялись в монастырь, сделав две версты. Оттуда он с Парротом вышел в шесть утра и через час достиг места ночевки. Обустроились на скалах вполне сносно. Следующим утром в четыре часа начали восхождение. В тех местах, где ветер сдувал снег, оставляя лишь голый лед, они выбивали ледорубами ступени, и на это ушло много времени. Кажется, гальки там не было — поднимались по удобной застывшей горной магме. Поднимались с юго-западной стороны. Если я правильно поняла, там уже была какая-то тропинка на вершину. Но уточнять у него не стала — очень устала от разговора через переводчика. Они достигли вершины Арарата в три часа того же дня. Пробыли там 1,5 часа, возвратились к месту ночевки и на следующее утро вернулись к монастырю. Оттуда 4 или 5 часов спускались в долину по дороге. Никаких сложностей во время восхождения не испытывали. Только устали. Абовян думает, что я вполне смогу повторить этот путь. Он готов еще раз подняться на Арарат и будет свободен в середине июня на месяц. Мы договорились, что я пойду туда с ним».

Путь Паррота и Абовяна на гору Арарат. Рисунок Анны Листер Calderdale, West Yorkshire Archive Service, SH:7/ML/E/24/97

Потом к Анне пришел Козьма Федорович Спасский-Автономов, молодой, но уже опытный путешественник, рассудительный, себялюбивый и многословный. Он тоже был известным географом, востоковедом и полиглотом, он тоже поднялся на Арарат — в 1834 году, о чем успел написать книгу. И торжественно вручил ее Анне с ветвистым самоуверенным автографом.

После бесед с первопроходцами Арарат казался несложной высотой — нужно только время обдумать маршрут и получить от Уокер деньги на покорение вершины. Анна надеялась, что она не откажет, — в последние дни Энн вела себя сверхотлично: не плакала, не канючила, со всем соглашалась, почти никак о себе не напоминала, ходила следом, рисовала и по вечерам готовила симпатичные ужины, как должно истинной супруге и домохозяйке. Вместе они гуляли по древней крепости Нарикала, ботаническому саду и обсерватории: «Мы открыли окна и выглянули наружу. Божественная панорама! Мое сердце замерло от восторга. Город. Река. Полукруглая площадка немецких колонистов. И снова город. И вдалеке — заснеженные вершины гор. И Казбек! Как прекрасно! Как здесь все по-азиатски».