Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 37)

Монте-Пердидо

Князь Грузинский даже подпрыгнул от восхищения — как замечательно, как опасно, как романтично! Подумать только — Монте-Пердидо, целых три тысячи метров. Невероятно! Волшебно! Он блохой выскочил из кресла, подпрыгнул к ручке Листер и целовал, целовал ее, рассыпая многоязычные комплименты. И спохватился — боже правый, он совсем забыл — про пряник! Он ведь принес им имбирный пряник из своих, лысковских запасов. В Лысково их приготовляют божественно. Княжеский гостинец был завернут, словно младенец, в пестрядь — такие материи тоже делали у него в имении. Воистину, Лысково было неизвестным мировой науке Эдемом, где все росло, все процветало и все там были счастливы.

Выехали из Нижнего Новгорода днем. Двигались строго по карте князя. Скатились на Волгу, скованную льдом, заметенную пушистым снегом, и быстро-быстро понеслись, легко перелетая через ложбины, подпрыгивая на сугробах. «Во время езды по реке не могла написать ни слова — слишком сильно трясло», — пожаловалась Анна. И еще она посетовала на жестокий мороз: Энн дрожала от шляпки до кончиков пальцев и плакала — от холода, ноющей боли и бессилия что-либо изменить в своей горькой судьбе. У Анны подмерзали руки, покалывало в застуженных ногах. Чтобы себя отвлечь, она принялась смотреть в окно. Но увидела только жирных ворон — они метались по слепому небу и страшно каркали.

В сумерках домчали до Кадниц, ладной, аккуратной, будто нарисованной, деревеньки Шереметевых. Поменяли лошадей, согрелись чаем, отдохнули и понеслись дальше — мимо лиловеющих островков с легкими штрихами пролесков. Бледная луна закуталась в сиреневую облачную шаль — ей тоже было холодно.

В половине восьмого приехали в Арчино. Там англичанок подхватили слуги князя Грузинского и повезли в Лысково.

Через полчаса Энн и Анна сидели в хорошо натопленных чистых покоях: «Здесь очень уютно, у нас две печи, потолки очень высокие, но этого не ощущаешь, так как комната просторная. К нам приставили целых 6 слуг. Здесь есть все — 2 стола, 1 комод, 10 кресел, 5 небольших стульев, 1 зеркало в 3 фута на 18 дюймов, и возле него висит пенат (образ покровителя дома). Сам дом строен из кирпича и без особых излишеств. Мысленно мы благодарили князя за этот комфорт, щедрость и оказанное нам внимание».

Для них накрыли вечерний чай, принесли масла, хлеба, пряников и печенья. Большего не хотелось — подруги слишком утомились за день. И легли спать.

Утро в Эдеме началось с вкуснейшего завтрака — подали ароматный чай, восхитительный крепкий кофе, жирные сливки, хлеб, масло, болонскую мортаделлу и румяные, теплые барочные кренделя, живописно разложенные на серебряном подносе. Потом пришел помощник управляющего — объявил, что сегодня специально для них монахи открыли Макарьевский монастырь и уже их ждут. Чудеса! В княжеском Эдеме все происходило как бы само собой, вернее, по велению хозяина, который находился в Нижнем, но, словно маг-невидимка, повелевал здесь всем: прислуга угадывала желания англичанок, на скатерти-самобранке вдруг появлялись блюда, у крыльца возникал возок, картинный кучер в ватной шубе и войлочной бороде точно знал, куда они желали ехать, монахи отпирали ворота обители и уже их ждали…

Жители Лысково откровенно побаивались своего князя-чародея. Одни величали его царем волжским, другие — потомком Христа. И то и другое было отчасти верно. Георгий Александрович говаривал, что дед его — царь Грузии, происходит из рода Давидова, а раз так, то он прямой потомок Христа: «Моя родословная — история Грузии, а еще ранее — Библия». Царем волжским прозвали его за то, что он единолично распоряжался Макарьевской ярмаркой. Однажды какой-то безымянный залетный купец сплутовал, так, по мелочи, азарта ради. На него донесли царю волжскому — тот примчал на ярмарку разбираться. Признал негодяя виновным, а чтобы было неповадно мошенничать, сел за прилавок и в момент распродал по дешевке весь товар купчины. Бывало, Георгий Александрович пускал в ход кулаки — так объяснял приказчикам, что они поступили дурно.

В 1816 году он крепко повздорил с графом Румянцевым из-за его породистых собак: князь захотел их выкупить — уж больно они ему приглянулись. Но граф наотрез отказался. Царь волжский осерчал и выкрал псов. Тогда Румянцев в отместку подговорил купцов, и те подожгли торговые ряды. Дело дошло до царя, который и без того был наслышан о проделках Грузинского. Вскоре Макарьевскую ярмарку перенесли в Нижний Новгород.

Самодур из рода Давидова считал себя мирским хозяином соседнего монастыря. Насельникам это не нравилось, но с щедрым князем, помогавшим деньгами, они предпочитали не ссориться. И по его распоряжению распахнули ворота, чтобы встретить англичанок. Обитель Анну впечатлила — мощная, белокаменная, по-северному грациозная, со стройными угловыми башенками и длинной крепостной стеной, из-за которой, словно любопытные бабы в кокошниках, выглядывали купола церквей: «Здесь две церкви — каждая увенчана пятью куполами и шатровой звонницей. Посреди стены поставлены живописные квадратные в плане въездные ворота с башенкой и куполами — в воротах находится часовня. Монах уже нас ждал. Сперва показал нам зимнюю церковь на первом этаже (в цокольном они хранят муку и т. п.) — здесь тепло, потолки низкие. Показал нам богатые облачения настоятеля, а также две архимандритские митры, усыпанные жемчугом и украшенные несколькими драгоценными камнями, самый дорогой из которых стоит 20 тысяч рублей. Потом вошли в летнюю церковь — она просторная, вся покрыта фресками, но нуждается в ремонте. Столбы тоже покрыты росписями. В каждом приделе по четыре капеллы с позолоченными колоннами и богатым балдахином, но, кажется, их построили лет 40 назад — они выглядят слишком современными в сравнении с прочими частями храма. Потом вошли в храм во имя преподобного Макария. Светлый и внутри весь расписан как обычно. Красивый. Здесь есть несколько икон, представляющих житие святого, рожденного в Нижнем Новгороде. Нам также показали одну монашескую келью — маленькая комнатка с кроватью и печкой. Настоятель обители говорил только по-русски, поэтому мы с ним не встречались».

Макарьевский монастырь. А. Г. Ухтомский. 1816 г.

Пробыли в монастыре час и в санях прямиком через реку понеслись на лысковский берег, в княжескую вотчину. Гостьям показали главную гордость царя волжского — храм Вознесения, строенный на его личные средства в модном столичном неогреческом стиле: «Он кончен всего лишь год назад. Много позолоты, красивый с изображением виноградной лозы престол — все здесь сделано руками людей князя. Все строено и расписано ими, кроме живописных ликов, писанных в Москве. Очень красивая церковь с четырьмя портиками».

Даже когда у князя отобрали его любимую игрушку, Макарьевскую ярмарку, он не отчаивался — переключил кипучую энергию на Лысково. Здесь заработали водяные и ветряные мельницы, мукомольные мануфактуры, пекарни, расцвела торговля, ожила пристань. Открылись аптека, больницы. Появились даже две модные лавки. Село славилось обжигающе крепкими настойками. Анна, ценитель хорошего бренди, наведалась на винокуренную мануфактуру: «Они делают 500 бочек в год. Помимо 14 мельниц по соседству, на фабрике работают еще 30 или 40 мельниц, расположенных на холме. Они изготавливают различные по качеству и цене виды бренди (водки) — от 60 копеек за бутылку до 4 рублей (восемь бутылок равняется здесь одному ведру, а три таких ведра — одному ящику). Я здесь попробовала неплохое темного цвета бренди по 2 рубля 50 копеек за бутылку и крепчайший огненный спирт, который мне налили из трубки, вставленной в перегонный куб. Видела множество пучков полыни, свисавших с балок под крышей. Ее используют, для производства горького бренди, так этот напиток назвал Георгий. Не спросила, сколько здесь рабочих, но видела полдюжины женщин, которые мыли бутылки. И думаю, что здесь работают в среднем 20–30 мужчин».

Потом управляющий, преисполненный гордости, предъявил гостьям заграничную диковинку — мастерскую с машинными станками. Грузинский, забавы ради, выкупил ее у графа де Брольо, неудачливого предпринимателя, перевез в Лысково, повозился с ней и быстро остыл: «Ничего интересного. Не стоило сюда приходить. Несколько колес, несколько станков. Один похожий на колесо Джексона, на котором, как мне сказали, здесь делают кухонную утварь».

Вечером в столовой княжеского особняка подруг ждал горячий ужин: «На столе стояли портер, порто и два вида белого вина, а потом нам принесли мадеру, полбутылки рейнского, превосходные вина штембергер, бишофф, малагу. Затем метрдотель наполнил мой бокал превосходным шампанским, которое я, как делают все русские, оставила на некоторое время, чтобы исчезла пена. Потом мы пили кофе. На ужин подали суп и пироги, телятину с кусочками грудинки, потом говяжьи котлеты на кости, великолепное жаркое из рябчиков и небольшие кусочки телятины. Потом мы ели небольшие круглые печенья, похожие на савойские бисквиты, меж которыми была начинка из консервированной белой смородины. Затем подали консервированную малину и кусочки консервированного лимона. Все великолепно!»

И так не хотелось отсюда уезжать. Но маршрут уже было не изменить — их ждала Казань. Англичанки запаслись провизией, уложили вещи, расплатились с прислугой. Листер вручила управляющему десять рублей серебром и благодарственное письмо доброму князю-невидимке: «Тысяча благодарностей, мой князь, за ваше княжеское гостеприимство — если бы мы везде чувствовали себя так же хорошо, как у вас, то Россия, несмотря на ее 30 градусов мороза, была бы настоящим раем для путешественников. Нам не хватает здесь лишь одного — вашего присутствия, чтобы лично передать вам уверения в самых теплых наших чувствах».