Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 34)

Да, княгиня была права: Энн стала ее домохозяйкой, кухаркой, камеристкой. Она давно уже перестала быть любовницей. А любимой, кажется, не была вовсе — в 1832 году Листер поддалась легкому увлечению, подстегнутому обстоятельствами, несбыточной любовью к Мариане, скудными финансами, острым желанием почувствовать себя джентльменом с уютной женушкой под боком, обзавестись стабильным доходом, обрести банальный мещанский уют — как у всех. Но она не стала как все. И даже этот странный тайный брак казался теперь глупой прихотью. Он потерял значение. Энн превратилась в привычку. Она была хороша лишь за приготовлением обеда и за пяльцами. С ней было нестерпимо скучно — до горечи, до комка в горле. Энн не поспевала за проворным ненасытным умом Анны. Она не умела поддержать умную беседу со светилами науки, обидно ошибалась в датах, числах, названиях, сбалтывала глупости — всем было легче, когда она молчала. Анна попала в ловушку — в зависимость от денег Энн, не могла отказаться ни от них, ни от нее, той, которой она поклялась в вечной любви и, черт побери, вечной верности. И она бежала — с ней, но от нее. Бежала от себя самой — от мучительного, необоримого, страшного одиночества, которое всегда было частью ее сложной беспокойной натуры. Бежала в Россию, и этот дорогостоящий побег бессовестно оплачивала из кармана Энн, своей надоевшей плаксивой супруги.

Листер с пронзительной остротой осознала, что все это время душой и телом любила лишь Мариану, изворотливую обманщицу, эгоистку, хитрую, ранящую, своевольную и такую нежную, чувственную. Она была изумительной любовницей, умелой, умной. Она часто снилась.

И лежа под варварскими шкурами, в кибитке, где-то между Владимиром и Нижним, Анна вновь ее вспоминала: «В четыре часа я опять “понесла мой крест”, думая о Мариане — я всегда думаю о ней и получаю от этого большое чувственное наслаждение». Мариана ей улыбалась, сладко потягивалась, словно кошка, на белой пуховой перине, манила, хохотала, блистала изумрудами глаз, тянула к себе, в облачную, нежную, мягкую глубину сладкого сна… Пудовый булыжник разнес грезу вдребезги — продрогший курьер изо всех сил грохотал кулаком в дверцу. Анна проснулась. Был час ночи. Они приехали в Нижний Новгород.

Кособокий дом, возле которого остановилась кибитка, словно бы слепили вручную — стены неровные, окна вразнобой. И комнаты тоже — вкривь да вкось. Но путеводители называли его лучшим отелем. Во время ярмарки номера здесь стоили дорого и свободных не бывало. Но в зимний небазарный сезон хозяева боролись за редких путников и сбавляли цены. Они отдали англичанкам почти весь этаж — три просторных зала с прихожей, две комнаты для прислуги и кухню. В каждом стояли крепкий диван, стол с подсвечником, кресло, пара стульев. Стоила эта роскошь всего 12 рублей в сутки.

Подруги умылись, переоделись в домашние рубахи, платья и халаты на меху. Потом напились чаю, намолчались. Перед сном Анна затушила свечу, подошла к окну. Даже когда ее глаза привыкли к темноте, она не увидела ни одного силуэта или огонька. За окном была ноющая пустота — уже знакомого ей молчаливого фиолетового цвета.

Утром поднялись около одиннадцати. После тряской дороги хотелось спать, тяжелая голова кружилась, тело ныло. Явилась Домна, сумрачная, как нижегородское утро. Охая и проклиная бывших постояльцев-грязнуль, вычистила и вымыла комнаты. Потом позавтракали. И весь день просидели в отеле — сначала Анна строчила обращения влиятельным лицам, потом принимала их у себя.

«Император Николай Павлович лично покровительствует городу. Никто не имеет права выстроить здесь дом или изменить фасад без разрешения свыше. Император дарует большие денежные суммы на улучшение Нижнего Новгорода, и они идут на осушение оврагов, строительство амбаров и хранилищ. Благодаря своему превосходному расположению город в скором времени разбогатеет и разрастется. Нижний Новгород будет процветать. Его будущее блистательно!» Генерал Михаил Петрович Бутурлин захлебывался от комплиментов себе и своему городу. Он был его губернатором. Работал без устали. Пресекал воровство и вольнодумство, подстегивал ленивых бюрократов, которых терпеть не мог, и спускал с купцов три шкуры, если подозревал их в сокрытии налогов, что они делали регулярно. Говорили, что за первый год на посту сэкономил казне целых 300 тысяч рублей.

Это был верный николаевский служака и внешне красавец: взбитые на кавалерийский манер каштановые волосы, тонкие грозные брови, длинный нос, округлый подбородок с ямочкой, маленький безгубый рот с аккуратными полумесяцами ухоженных усиков. Он чем-то напоминал Петра I. И был таким же противоречивым — просвещенным и жестоким, неумолимым и гибким, с анемичным лицом и горящими глазами. После своего цветастого рассказа о великолепном настоящем и блистательном будущем Нижнего он пригласил путешественниц к себе на обед и по-рыцарски одолжил на день экипаж, украшенный пышным гербом, — с таким пропуском британки могли ехать куда угодно.

Утром 10 февраля к ним в номера ворвался громкий, вихрастый, искрящийся Лев Толстой[13], племянник губернатора, очень довольный тем, что подруги до сих пор ничего не видели. Усадил обеих в экипаж, запрыгнул следом, свистнул ямщику — и понеслись: вниз по горбатой улочке, к набережной, туда, где сливались Волга и Ока. Но рек не было — они исчезли под белым снежным покрывалом. Губернаторская повозка легко соскользнула в русло — и Толстой, указав на серовато-голубую кромку, объяснил, что это и есть граница между набережной и рекой. «Кажется, что в Нижнем Новгороде выпадает больше снега, чем в Москве и во Владимире. Мы ехали прямиком через Оку — наплавной мост, составленный из лодок, убирают на зиму. Заснеженная река кажется сушью, и лишь ее форма, напоминающая прибрежную низменность, говорит о том, что это русло».

Китайские ряды Макарьевской ярмарки

Макарьевская ярмарочная часть, куда ежегодно устремлялись полчища полудиких торговцев и ряды послушных европейских путешественников, была пустой, мертвой. «Зимой здесь почти нечего смотреть. Сюда нужно приезжать во время ярмарки, летом». И Толстой, и Бутурлин, и вообще все твердили им это второй день, удивляясь, зачем они здесь в такое суровое скучное время.

Зимой товар в Нижнем был самым безыскусным, дежурным, случайным и дорогим: скверные шали, старый ссохшийся чай, куцый ситец, подозрительное серебро. Англичанки ничего не купили, но увидели, как устроены лавки и где живут их хозяева. «Вошли в одну. Она поделена на два яруса. В нижнем — одна большая и одна маленькая комнаты, а на верхнем — неплохая гостиная, спальня и маленький кабинет. Эту лавку можно арендовать за 800 рублей на все время работы Макарьевской ярмарки. Но здесь есть лавки лучше и дороже — их сдают по тысяче рублей. Купцы живут в этих же лавках. Из камня сделаны 2365 лавок, а фермы, поддерживающие галереи Гостиного Двора, сделаны из железа. Губернатор мне сказал, что длина всего Двора — около одной английской мили. И если обойти все его лавки, то придется пройти целых 40 английских миль. Невероятный город лавок!»

Спасо-Преображенский собор. Гравюра Д. А. Быстрицкого

Пролетев сквозь торговые ряды, оказались у Спасо-Преображенского собора, который местные называли по-домашнему — «наш», «ярмарочный». Велеречивый, звонкий, по-столичному изящный — он казался холеным генералом, отправленным в провинциальную Макарьевскую часть, чтобы навести здесь порядок и усовестить торгашей. Эдакий Бутурлин на губернаторском посту. «Просторный, светлый, красивый собор, богатый иконостас и алтарь из чистого серебра, дар купцов, торгующих на ярмарке. Ярмарка проходит здесь с 15 июля по 25 августа. Увидели большое паникадило также из чистого серебра. Затем прошли через зимнюю церковь, находящуюся в церковном здании позади собора. Своды ее капеллы расписаны фресками, изображающими небо с облаками. И здесь столь же богатый и красивый иконостас. Когда мы зашли в зимнюю церковь, Толстой показал нам уровень воды во время наводнения 1829 года — около трех футов высоты, если считать от порога. Наводнение нанесло огромный ущерб ярмарке. И была даже идея перенести ее на другой берег — туда, где кремль, но ее не поддержали купцы: там слишком высоко и им было бы неудобно поднимать туда свои товары».

Потом понеслись с Толстым обратно, через Оку, в кремлевскую часть, вверх по заснеженному холму. «Кремль совсем небольшой и на крепость непохож — ни одной пушки. Потом зашли в собор [Спасо-Преображенский], построенный в старом русском стиле в память о том храме, который некогда здесь стоял и в котором были похоронены многие суздальские князья, а также Козьма Минин, мясник и патриот, который собрал людей и вместе с князем Пожарским изгнал поляков из пределов России (это было в 1612 году). Копия хоругви, стяга Минина, с которой русские патриоты шли в бой, висит у гробницы Минина, вернее, у плиты с надписью, ведь само захоронение находится внизу, в крипте. Собор просторный, красивый и замечательно освещен. Потолок расписан синим по белому, а стены покрыты фресками, которые превосходно оттеняют белизну отполированных квадратных коринфских колонн, поддерживающих своды. Иконостас традиционно богатый».