Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 31)

Урусова закряхтела, сделала капризный знак, что хочет встать, отмахнулась от «тушканчика» и крепко ухватилась за руку Анны. Скрипя, поднялась и тяжело, медленно, боком сошла по лестнице. «Тушканчик» и Энн просеменили следом.

Чай накрыли на пятерых в зеленой комнате. За столик вначале усадили запыхавшуюся Урусову, слева присела служанка, напротив — Анна с подругой. Когда наконец повисла звенящая пауза, из-за бархатной тускло-оливковой портьеры, словно актриса на сцену, тихо и торжественно вышла княгиня с наглой сладко-лукавой улыбкой. У Анны холодок пробежал по спине, больно стиснуло сердце — будто его прокололи клинком. Ее вновь накрыла тяжелая волна неприятного пульсирующего чувства — ноющей боли, стыда, любви. Все вернулось. Но она быстро овладела собой — лишь пробежалась пальцами по лбу.

Игриво-приветливая Радзивилл по-кошачьи обошла столик, расцеловалась с маменькой, поздоровалась с гостьями и, проходя мимо кресла Анны, украдкой коснулась ее плеча. Потом мурлыкнула, уселась подле маменьки и все с той же очаровательной улыбкой принялась разливать чай на правах старшей дочери.

Она ловко управлялась с чайником — черный байховый напиток лился, пенясь, и вместе с ним лился прелестный смех Софьи. Потом говорили, как всегда, о модах, светских новостях, литературе, балах… Великосветский английский Урусовых звучал в унисон с чистыми высокими нотами их благородного британского фарфора. Вечер словно исполняли по партитуре. Софья, ее автор, была довольна своим послушным камерным оркестром. Она весь вечер не замечала Анну. Болтая о чем-то, обращалась к Энн. Когда Анна отвечала Урусовой, Венера улыбалась маменьке или рассеянно блуждала синими глазами по потолку, потухшим портретам, забавным завиткам обоев или рассматривала золоченый ободок своей чашечки, тихонько поворачивая ее в руках.

Старушка княгиня вспоминала Париж своей юности, напудренных щеголей в высоких париках, божественные пирожные — всхлипывала и прикладывала платочек к глазам. Маменьку утешали ватрушками. Софья мягко ее пожурила, отчего та не ведет дневник, не садится за мемуары. Старушка согласилась — ведь и ее супруг, и все вокруг усердно составляют записки, воспоминают прожитое. «И неожиданно Софья призналась, что тоже ведет дневник и поверяет ему тайны своего сердца. О нем знают лишь самые близкие люди. Спросила, желаю ли я взглянуть на него, прочитать то, что внутри». И впервые за долгий вечер Венера взглянула на нее — обожгла ледяным взглядом, рассекла сердце сталью. «Я ответила, что желаю, к тому же было бы любопытно увидеть ее почерк». Софья поднялась, пригласила следовать за ней. Притихшую побледневшую Энн оставили на попечении старушки-княгини, и та принялась одолевать ее вопросами об английских пилюлях и целебных свойствах йоркских болот.

Венера держалась чуть впереди, показывая путь. Анна шла следом, считала секунды, успокаивала сердце, сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Софья опять приглашала на пытку. Листер понимала, что делает ошибку, нельзя идти у капризницы на поводу. Но Софья так хороша — одуряюще, дьявольски. Отступать поздно. Нужно выдержать. Джентльмены не сдаются.

Венера медленно плыла по анфиладе, задерживая шаг, позволяя себя рассмотреть. Это был изысканный тайный флирт. Ее искристо-синяя шаль в серебристых морозных прошивках скользнула с плеч на талию, охваченную тугим серо-синим корсажем с приятно возбуждающей шнуровкой. Софья обращала к спутнице точеный профиль, говорила что-то, но Анна не слышала: она бессовестно наслаждалась женственной полнотой своей царственно утомленной проводницы, ее белыми руками с лакомыми ямочками у локтей, изящной шеей с волнующей едва заметной выемкой у затылка, выбившимися из прически легкими золотистыми колечками волос, пепельно-серыми прядями, собранными в греческий узел, изящным рисунком миниатюрных ушей, нежно-розовыми мочками с льдинками слезливых сережек, пружинными волнами подвитых у висков локонов, едва касавшихся упругих покатых плеч. На правом она заметила две заманчивые родинки. Она жадно пила ее пьянящую, студеную, безжалостную, царственную красоту, молчала и млела от лукавых взглядов, которыми Венера, оборачиваясь, укалывала столь метко, столь умело. Путь в ее покои длился вечность.

Софья открыла дверь, впустила гостью. Прошелестела к бюро, сама зажгла свечи в подсвечнике, предусмотрительно оставленном на столешнице. Она явно готовилась. От огней встрепенулись, вытянулись сутулые тени и нетерпеливо заерзали по стенам, путаясь в шелковой виноградной листве обоев. Вспыхнули бронзовые виньетки псевдоампирного секретера, проснулись, раззевались его атланты, позолоченные грифоны, затрепетали дьявольскими крыльями, заиграли мощными когтистыми лапами. Их свирепые морды с обнаженными клыками были словно слепками души коварной улыбчивой кошки, которая в тот момент курлыкала у ящичков, разыгрывая новый спектакль.

Она не могла вспомнить, куда же подевала заветный ключик. Она искала — танцевала, вставала на цыпочки и приседала, слепо водила пальцами по рельефным позолоченным ромбам, тянула шею, сладко выгибала спину, отставляла ножку и как бы случайно приподнимала низ платья, показывая бархатные тапочки, ажурные чулки. И все поглядывала, украдкой, уголком глаза, из-за плеча, на смущенную, взволнованную, молчаливую гостью. Но вот нашла — проказник спрятался под ворохом бумаг.

Аккуратно вставила ключ в скважину верхнего ящика, повернула два раза, выдвинула и, секунду помешкав, извлекла толстую тетрадь. «Это мой тайный дневник», — прошептала по-французски. Тетрадь в мраморной обложке с прихотливым узором — на сине-зеленом фоне вдоль обреза рассыпаны островки, изумрудные, малиновые, коричневые, — в центре они дробились, удлинялись, закручивались в спираль, исчезали в безумном лазоревом водовороте. Софья провела рукой по обложке, влажно вздохнула: «Здесь мои тайны, держите» — и вложила в распахнутые доверчивые руки гостьи, легко скользнув по ним ласкающими пальцами.

Анна нервно зашелестела страницами: «Она вела дневник, который никто не мог понять, — сюда были вписаны даты, вложены засушенные цветы и листья. Как бы я хотела вписать что-то сюда, оставить о себе память на страницах. Я сказала, что теперь я знакома с ней ближе, интимно. Она дала прочесть то, что писала. Здесь были выписки из романа “Дельфина” мадам де Сталь. И в одном из них говорилось о том, что иногда мы встречаем людей, которые не кажутся нам чужими, будто мы уже знакомы, будто знали друг друга вечно».

Когда Анна прочла эту строчку, княгиня прошептала: «C’est vous. Вы этот человек». И с нежностью посмотрела ей в глаза. Софья притягивала, манила, пьянила — взглядом, шепотом, робким, тихим, учащенным дыханием, улыбкой полуоткрытых нежных губ. Она медленно, беззвучно приближалась, и Анна почувствовала зовущую сладкую теплоту ее мягкого податливого тела, легкий персиковый аромат утренних духов, обжигающий лазоревый холод бездонных, опасных, желанных глаз. В их студеной синеве хохотали золотистые искры свечей и тайных улыбок — удлинялись, скручивались в спираль, исчезали в сумасшедшем водовороте. И с ними тонула, погибала Анна. Уходила все глубже. Подступала все ближе. И уже была готова коснуться ее нежно-коралловых, пахнущих миндалем, ждущих, разомкнутых, влажных губ с заманчивыми жемчужными бликами в уголках. Но Софья вдруг отпрянула. И жестоко, оглушительно, убийственно расхохоталась. Обнажились хищные белые зубы. Кошка обернулась грифоном. Хохотали ее плечи, грудь, золотые кудри, браслеты на запястьях, свечи и тени на стенах, и сама эта чертова черная комната, каждый ее предмет, каждый инструмент дьявольской пытки. Анну словно накрыло тяжелой волной, сердце разбилось вдребезги, дыхание остановилось, ее затрясло, как в лихорадке. Ее опять обманули. Боже, как глупо. Как все нелепо. Молча, стиснув зубы, она терпеливо дождалась, когда Венера насладится смехом и своей новой победой. Потом вышли из будуара. Через минуту как ни в чем ни бывало они сидели за уютным чаем, болтали, вкусно сплетничали.

В десять вечера подруги простились с семейством и поднялись к себе. Анна никого не хотела видеть, особенно Энн. Она захлопнулась в комнате. Швырнула на стол дневник, раскрыла где-то на середине, рухнула в кресло. И спрятала лицо в ладони. Она задрожала, тяжело, лихорадочно, всем телом. Она плакала. Но, как истинный джентльмен, Анна плакала беззвучно и недолго. Ей было стыдно — за вечер, за себя, за эти слабые бабские слезы. Довольно. Смахнув с лица мокрое недоразумение, перелистала пустые страницы, оставляя влажные следы. Нашла место, где остановилась вчера. Замерла. Закрыла глаза, глубоко вздохнула, собралась с мыслями, открыла глаза, взяла перо и написала: «Мне не следовало идти на этот вечер. Княгиня на людях ведет себя обходительно, но мне дали сегодня понять, что я нежеланна. Я выглядела смешно и неуклюже. Меня вновь жестоко унизили. Отныне я должна избегать интимных разговоров и тет-а-тет. Я больше не выдам моих чувств. Это будет мне славным уроком на будущее».

Дневник был лучшим лекарством. Боль отступила. Анна успокоилась, кончила писать. Оторвалась от стола, сбросила одежду и, не умывшись, зарылась в приятную свежую прохладу постели. Хотелось побыстрее забыться, заснуть. Утро начнется с чистого листа. Никаких темных комнат и шепотов. Нет Венеры. Она Софья Радзивилл, княгиня, замужняя дама. Бесформенная, болезненная, капризная. Обманщица. Чертова кошка. Хищная, сладкая. Невозможная…