Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 20)

Двадцатого января к ним в отель приехала Мишель Голицына, поболтать. Милая, приветливая, обходительная, чудо как хороша, несмотря на свои сорок три. «Она мне очень, до чрезвычайности понравилась», — призналась Листер. Мишель ее звали по мужу, князю Михаилу Голицыну. Ее настоящее имя, к вящему удовольствию Листер, было Анна. Она происходила из рода Вяземских, отец — чиновник высокого ранга, действительный тайный советник. Княгиня увлекалась искусством, литературой, много путешествовала и с порога засыпала тезку вопросами об Англии, Галифаксе, о покорении Пиренеев. Листер с удовольствием отвечала и легко, по-мужски заигрывала с Голицыной, оказавшейся приятно отзывчивой на ласковые шутки и чувствительной к историям. Она слушала Анну, как ребенок, распахнув выразительные серо-зеленые глаза, приоткрыв алый рот — очень сопереживала. Они провели два чудных часа. Расставаясь, Анна передала визитку от своей подруги, тоже княгини, Черкасской, желавшей скорее познакомиться с доблестной британкой.

Портрет А. Н. Голицыной. С. Шерадам. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2022. Фотография П. С. Демидова

Они встретились 23 января в особняке Мишель на Тверской. В девять часов вечера в барственном малахитовом салоне с кряжистой мебелью и пудовыми екатерининскими канделябрами накрыли легкий чай с десертом и сладкими винами. Две незнакомые Анне гранд-дамы нервно суетились возле серебряных блюд с пирожками. Графиня Панина с дочерью уютно ворковали на диване за чаем.

Черкасская опоздала. Она вошла в гостиную последней, вернее, вплыла, вскользнула, вдруг возникла в провале смутной беспредельной анфилады. Она казалась в ту минуту мадонной кисти католика-испанца, рыдавшего при виде женской красоты и красоты страданий. В ту минуту она была страдалицей, Мадре Долорозой, прекрасной, печальной, нездешней, в траурном хитоне, монашеской вуали, в слезах молитв, раскаяний и покаянных просьб, катящихся по восковому лику. Ее звали Надежда.

Она помешкала в дверях, словно раздумывая, ступать ли из картинной рамы в многогрешный мир. И наконец вошла. Вуаль рассеялась, слезы потухли. Но остались трагичность, красота, траурное платье и неизъяснимая певучая грусть темных глаз.

Надежда присела на диван. Вокруг с шепотливым шелестом улеглись полувоздушные шелка. Мишель подвела к ней Листер, коротко представила. Заученно отвечая на вежливые, порядком уже надоевшие вопросы о семье, путешествиях и России, Анна пристально рассматривала картинный лик княгини, скользила глазами по изможденному матовому лицу, слегка оживленному медвяными отблесками свечей, по худой шее и острым плечам, обтянутым печальным шелком. Ее длинные руки были от Эль Греко, их мертвенная белизна — от Гойи.

И все же — почему такая меланхолия, к чему глубокий траур? Княгиня прочла эти вопросы в глазах Анны и немного о себе рассказала. Детство ее было безоблачным — отец, нижегородский губернатор Крюков, хлебосольный, богатый. Мать — англичанка, Элайза Манжен, в России звалась Лизаветой Ивановной. Оба брата, Саша и Ника, окончили пансионы. Первый поступил в ополчение и отправился с русской армией в Заграничный поход. Второй стал прапорщиком по квартирмейстерской части. Она вышла замуж за князя Николая Бекович-Черкасского, молодого офицера с горячей кабардинской кровью. Потом начались несчастья. Муж скоропостижно скончался. Братьев за связь с декабристами лишили дворянства, отправили на каторгу. Позже наказание смягчили, разрешили переселиться в Минусинск. Там они обзавелись собственным домом. Александр занялся хозяйством, Николя ему помогал, пел в хоре и делал мебель, как заправский столяр. Но несчастья не кончались. Совсем недавно умерла ее девятнадцатилетняя дочь, с детства много болевшая. Надежда перевезла ее, маленькую, в Европу — там ей стало лучше. И вот через много лет решила показать ей родину. Привезла в Россию зимой, не подумав, позабыв о холодах, пронизывающих ветрах. И дочь вновь захворала. Кажется, это была горячечная лихорадка. Княгиня едва пережила ее кончину. «Сама Черкасская тоже часто хворает. У нее очень слабое здоровье». И от этого Надежда казалась Анне еще прекраснее, ее так хотелось утешить, подставить мужское плечо, защитить.

Черкасская, которой понравилась странная английская мисс, любезно пригласила к себе на вечер. «Приехали к ней в 20:30. В гостиной уже сидела Мишель Голицына с какой-то дамой и господином. Позже пришли еще несколько военных в мундирах. Когда подали чай, явился князь Мещерский, потом еще пара князей. Был прекрасный вечер, вкуснейший чай, отменный обильный ужин, превосходное мороженое, изысканное легкое белое вино Мускат Люнель».

Потом Анна села играть в преферанс — он только входил здесь в моду. Ей кратко объяснили правила и перевели французское название на английский — favorite. Листер, игравшая в карты с юности, с йоркширскими пехотинцами, галифакскими джентльменами, парижскими бо и каталонскими крестьянами, быстро уловила суть: «К счастью, Энн была так увлечена разговором с англичанкой, спутницей княгини Черкасской, что не заметила, как я начала играть».

За стол сели вчетвером — Листер, Мишель Голицына, какая-то дама и какой-то князь. Туз выпал Голицыной, и она сдавала. Княгиня азартно вистовала, разыгрывала мизер, хватала взятки, и князь, ее сосед, не отставал. Анне карта не шла, к тому же ее отвлекала Мишель — расспросами, анекдотами и живыми глазами, которые от близости свечей вспыхивали изумрудами. Анна никак не могла сосредоточиться на прикупах и распасах. Расчеты покатились к черту. Она пасовала. И позорно проиграла Голицыной 8 рублей 55 копеек серебром — через пять лет после того, как в Петербурге офицер Герман проиграл свою жизнь дьявольской усатой однофамилице княгини. Наутро Анна заехала к Мишель отдать карточный долг.

С Черкасской она виделась еще несколько раз. И каждый раз, позабыв о приличиях и осторожности, бессовестно любовалась ею, пила глазами красоту и темную печаль ее глаз: «Как же она очаровательна. Стройна, элегантна и чрезвычайно интересна внешне!» Она опять влюбилась. Она влюбилась в портретную черную даму, грациозную печальную Мадре Долорозу. И когда, отходя ко сну, шептала молитвы — в московской гостиничной спальне, в станционной унылой комнатке, в печальной кизлярской лачуге, в гаремных альковах бакинского сераля, в палатке, в седле, в кибитке, в какой-то дрянной сакле с прохудившейся крышей, — она обращалась к своей Долорозе, к Надежде. Она видела в ее темных бездонных глазах зовущее холодное небо и чувствовала на губах ее горячие прощальные слезы.

«Симпатичная, общительная, милая, пожалуй, будет нам полезна», — размышляла Анна, пока ее очаровательная гостья, Александра Панина, щебетала на великосветском французском языке. Не ее, конечно, тип — сдобная, пухлая, с упругим двойным подбородком, заметно старше своих сорока лет. Но у нее выразительные бархатистые серо-зеленые глаза с озорными искорками, матовая кожа с легким румянцем, детские алые губы и теплые маленькие руки, которыми она нежно обхватила Анну при встрече. Она обворожительно улыбалась, обнажая мелкие жемчужные зубы. Она умела рассказывать анекдоты и любила сплетни. Но главным ее достоинством был супруг — граф Александр Панин, великий чиновник и меценат, библиофил, агроном, любитель всяческих наук. С ним Листер мечтала познакомиться, и, узнав об этом, Александра пригласила их на обед 5 ноября.

А. Н. Панин. Миниатюра неизвестного художника. 1815–1818 гг.

Панины жили в особняке на Никитской улице, граф с женой на втором этаже, а на первом — его мать, Софья Владимировна, вдова графа Никиты Петровича, который режиссировал драматичное убийство Павла I. Александр Никитич был необыкновенно породистым господином, но слегка неухоженным, пугающе высоким и комично неуклюжим. Не знал, как разложить длинные руки и куда пристроить огромные ступни, чтобы не отдавить ножки дамам. Когда-то рост ему помогал — в войну с Наполеоном его, двадцатидвухлетнего каланчу, записали в кирасиры. Он наловчился махать тяжелым палашом, отлично держался в седле. В сражении под Лейпцигом заслужил отличие — орден Святого Владимира 4 степени с бантом. С кирасирскими латами распрощался лишь в 1825 году — в чине полковника вышел в отставку. Но никогда не считал войну своим призванием.

С юности Панин любил науки и всегда чему-нибудь учился — выписывал газеты, медицинские и сельскохозяйственные журналы, собирал библиотеку, зорко следил за тем, что происходило в вольной науколюбивой Европе. В 1830-м стал чиновником особых поручений при Московском учебном округе. По долгу новой службы он фанатично надзирал за учебными заведениями, в особенности за университетом — следил, что делали студенты во внеурочное время, что говорили профессора, не болтали ли чего-нибудь опасного, недозволенного. Панин душил свободу, но поощрял искусства. Говорил всегда сдержанно и по делу — ничего лишнего, ничего, что посторонним знать не следует. Но то, что не мог сказать, выражал ехидным блеском глаз. Странный был человек, Александр Никитич, сложный, противоречивый. И этим очень привлекательный.

После обеда, провожая англичанок к экипажу, он любезно согласился стать их проводником в научную Москву. Первым пунктом образовательного тура граф назначил Музей естественной истории, который лично патронировал. В 1750-е годы уральские промышленники братья Демидовы подарили Московскому университету коллекцию минералов, купленную их просвещенным батюшкой Акинфием в Германии. Собрание расширялось, обогащалось подношениями, прирастало коллекциями — в начале 1800-х к нему присоединили кабинет натуральной истории княгини Яблоновской. Тогда же университет получил от Павла Демидова библиотеку, еще один кабинет натуральной истории и средства на его содержание. Кафедру естествознания назвали в его честь — Демидовской. Когда Листер приехала в Москву, музей уже находился в новом здании, в бывшей усадьбе Пашкова.