Ольга Харитонова – Чужая сторона (страница 2)
И сейчас пекло́ с самого утра. Михаил дошел до пруда, оглядел зеленоватую воду, кольцо густого леса. Пробежался ветер, кроны ив у берега закрутились от него, словно шары на палках-стволах. Мостки почти сгнили: доски зацвели, заскрипели, крайняя покосилась и наполовину утонула.
Чешуя ряски закачалась, над водой показалась детская голова. По широкому лбу вились черным перевернутым пламенем мокрые волосы. Покрасневшие глаза уставились на Михаила. Михаил повел плечами от страха.
– Женька, ты? – заговорил он с детоботом.
Женька подплыл ближе, держа кромку воды между губ.
– Глубоко тут, – детские ручки схватились за мостки. – А водятся одни караси.
Михаил присел на корточки перед мальчиком:
– Ты, помнится, можешь дышать под водой?
Женька кивнул, забрался на теплые доски, растянул губы, сверкая золотыми зубами, потом сообщил весело:
– Там череп внизу лежит!
Михаил посмотрел испуганно на Женьку, на воду, сказал:
– Пусть лежит. Не трогай. И не говори никому.
К обеду по поселку поползли слухи, что еще один детобот проявил способности.
Рыженький «Антошка» Воронцовых нашел их потерявшуюся корову.
Не пришла домой с вечера, а утром Кузя пошел ее искать и нашел по горло в иле на пруду, позвал мужиков. Те ее за рога вытащили, ослабшую, наверняка получившую накануне солнечный удар. Выползла на берег и лежит без сил. Кузя нарвал ивовых веток, и та потянулась за ними, пошла за Кузей. Откуда только узнал, что́ корова любит? Сначала в шутку сказали, что он понимает язык животных. А вскоре подтвердилось: Воронцовы никак не могли понять, чего куры несутся через раз. Кузя «поговорил» с курами, и те рассказали ему про соседского Тишку, который, размахивая деревянной палкой, иногда вбегает в курятник и начинает гонять его обитателей с громким криком «ура!». От неожиданности и страха куры тут же несут яйца, Тишка кладет их в кепку и уносит домой. С Тишкиными родителями пообщались, яйца перестали пропадать.
Михаил прошел до родительского дома, пофотографировал косые темные бревна, слепые мутные окна, выложил куда нужно, понял – уже не дом продает, только землю. Его отец сам строил семейное жилье, Михаил когда-то своими руками ставил сарай, курятник… А в нужное время не нашлось рук все это содержать в порядке.
Крыша висела косо, дом грозил вот-вот обвалиться.
Накануне Дня знаний приехала съемочная группа: ведущая с оператором. Одинокая Леночка была рада новым гостям и съемочную группу заселила к себе. Утром заботливо всех собрала в школу: нагрела воды для умывания, наготовила, собрала садовых цветов: «Первое сентября все-таки!»
Сельские привели детоботов на линейку к деревянному, выкрашенному голубым зданию школы. На крыльцо вынесли старые колонки. Над дверями растянули красную ткань с рукописными белыми буквами: «Школьные годы чудесные!»
Пятеро разноклассников и двое сельских мальчишек, пришедших в первый класс, стояли в стороне, словно не при делах.
Детоботы выстроились ровно по центру прямой бело-черной линией, плечо к плечу. Оператор, глядя в объектив, вел по их лицам крупный план. Женька слепил золотой улыбкой, Лева оттягивал давящий галстук-бабочку, Кузя сонно тер глаза, Степа ответно смотрел в камеру немигающим круглым глазом. Взгляд Леры счастливо светился, и она пыталась улыбаться, но губы ее гнулись вниз, расходясь в натужную гримасу, словно, настраивая мимические мышцы, ей случайно что-то перевернули.
И была музыка. Было немного голубых и белых шаров, но совсем куце, лучше б вовсе не надували. Потом дети по очереди читали стихи, чуть приседая в такт словам, смешно качали головами, закидывая слова в микрофон.
Потом микрофон взял Лева Поляков, и его голосом запел «Учат в школе» Эдуард Хиль, словно не умер в две тысячи двенадцатом, – звонко и бархатисто. Затем Лева спел точь-в-точь как Георгий Виноградов «Школьный вальс». А потом вовсе затянул крепким голосом Пугачевой про то, что нынче в школе первый класс вроде института… Сельские аплодировали в пятьдесят пар рук: «Ну талант! Талант!»
В классе детоботы сидели как настоящие дети: качали и дергали ногами под партами; растопырив пальцы, чесали голову, локти, что-то доставали из носа, рассматривали, с приоткрытым ртом следили за учителем, пытаясь понять, что делать дальше.
Живые мальчики выглядели за последней партой как раз как выключенные роботы. Они сели вдвоем, а теперь неподвижно и опасливо косились на других.
– А вот наш единственный первый класс, первый «А»! – Раскрытая ладонь Леночки гордо пролетела над головами. Объектив камеры проследовал за ней.
В кадре проскочило несколько лиц, затем камера качнулась и приблизила девочку за пятой партой первого ряда: красный шар ее головы, увенчанный белым ажурным бантом, болтался на шее, глаза катались под веками, из ротика сочилась пенная слюна…
Сюжет оборвался словами «Катенька! Катенька!!!». Камеру вырубили. Детобота Катеньку скорее вынесли из класса.
Вечером Михаил снова собрал всех новоявленных родителей в ДК, еще раз объяснил им все правила эксплуатации.
– Говорил же, никаких украшений! У них, просто говоря, аллергия. Эти сережки к ней прямо прикипели…
Женщина, взявшая Катеньку тогда в ДК, не спешила признавать вину:
– А чего? Сережки от прабабки еще остались! Чистое золото! Чего?
Если до этого Михаил, когда Катеньку отключили и увезли, обещал женщине замену, то сейчас подумывал сказать, что свободных экземпляров больше не осталось.
– А если не детобот, скажем, – спросили с заднего ряда, – а родитель выйдет из строя? Ну, помрет то есть?
– Может, кто местный заберет. Или отключим экземпляр и вывезем.
Михаил окинул взглядом людей и сменил тему:
– Рассказывайте: какие еще странности обнаружились?
«А у нас», «у нас», «а у меня», – начали хвастать сельские друг перед другом.
Женька мог плавать без задержки дыхания и голыми руками доставать рыбу. Валерия могла делать уроки без настольной лампы, потому как ее голова выдавала не меньше трехсот ватт мощности. Лева заменил собой давно сломанное радио. Кузя болтал с животными и птицами: уже спас корову из пруда и куриные яйца от воришки. И много чего еще сказали.
Целиковская просидела все собрание в молчаливом удовлетворении, подошла к Михаилу после всего:
– А Степа наш – без всяких там. И хорошо, хорошо! Самый обычный ребенок.
Пухлый светленький Степа, с правым мутно-зеленым светящимся глазом, не прикрытым силиконовыми веками, ждал мать на улице и, стоило Михаилу выйти вслед за ней, подбежал:
– А можно, дядя Миша, я буду вам письма писать? – спросил он и ткнул в нагрудный жетон на своей футболке: – На кор-по-ра-тив-ну-ю почту.
Михаил поглядел на мигающий огонек его глаза, погладил детобота против синтетических волос.
– Пиши, если хочешь.
Уходя, Михаил обернулся на Степу, тот быстро-быстро замахал ему ладошкой.
Леночка проводила Михаила до машины, все трещала что-то про то, что дети должны теперь будут массово начать участвовать в разнообразных проектах, развивающих их новую малую родину.
Михаил попрощался с Леночкой сжатым в воздухе кулаком – жестом всяческой поддержки и одобрения, сел в машину и медленно поехал по улицам села.
Детоботы, завидев черную глыбу его машины, бросали все и выбегали к дороге, махали Михаилу вслед тем же быстрым движением ладони, как прежде Степа, словно этот жест им был заложен одинаковым, одним на всех.
Михаил прибавил газу, включил радиоволну с веселой музыкой, но и она не заглушила тянущее чувство тоски в глубине его не то живота, не то груди.
Нет, все-таки верилось: Малые Броди освежатся, теперь село обязательно заживет другой жизнью. За качество детоботов Михаил ручался, они были как настоящие, их невозможно было не полюбить как родных детей, а где любовь, там… Машина наехала на яму, вильнула, Михаил еле удержал руль. Он цыкнул, еще прибавил музыку и со спокойной совестью забыл про Броди на несколько месяцев.
Степа долго смотрел на конвертик отправки сообщения, а когда тот сменился надписью «Отправлено», слез со стула и, надев в сенях сланцы, вышел на улицу.
Мимо вялым шагом тащился Кузя, он вел по забору концом толстой палки.
– Привет, – сказал ему Степа.
Кузя не ответил, молча повел вокруг Степы окружность, взрезая палкой песок. Степа тоже схватился за эту палку.
– Чего молчишь? Ты посчитал квадраты и круги в учебнике?
Кузя разжал ладонь, палка осталась в руке у Степы, ее конец – в песке. Кузя пнул палку в сторону.
– Я куриц понимаю лучше, чем людей! – пожаловался он. – Знаешь, что такое сущька, исерищка, пиддалас?
– Не знаю.
Кузя и Степа пошли вниз по улице, подпинывая вперед крупный комок песка, вскоре он развалился и пинать стало нечего.
– А курицы твои? – спросил Степа.
– А курицы глупые. Им кроме яиц и овса ничего не интересно.
Потом Кузя сказал, что пойдет в старый сад, ляжет на палые яблоки и будет лежать, глядя на облака, забывать ненужные чужие слова. Степа пошел вместе с ним.