Ольга Гутарёва – Вырь. Час пса и волка (страница 4)
Благота встрепенулся, будто желая встать и двинуться ей навстречу. Но замер, поражённый и захваченный трепетом воплотившегося образа. Ни на миг больше не сомневаясь в том, что он, наконец, достиг своей цели.
Она медленно ступала к нему, и в светлых волосах её пестрели яркие синие цветы горечавки.
Благота представлял её именно такой – душу, взращённую средь небесных равнин, вспоённую вместо молока женщины тучами горного неба. Ныне покровительницу горного хребта, вытягивающую из облачной кудели нити проливных дождей.
Существо, зовущееся вилой и способное убить одним своим взглядом.
Благота с трудом отвлёкся от очерка девичьих грудей, выступающих из-под тонкой ткани.
Вила остановилась от него в нескольких шагах, достаточно близко. Лицо её оставалось пустым и ничего не выражало, и больше походило на неживую маску. Красивые благолепные черты, не обременённые человеческим сознанием, не дрогнули, стоило виле слегка по-птичьи склонить голову. Свет делал её бесцветные прозрачные глаза, – крупные, широко раскрытые, как у иконы, – зеркальными. Стоило Благоте заглянуть в эти глаза, как всё внутри него перевернулось. Он не ошибся. На него смотрела не девушка и даже не призрачный морок.
На него смотрела недосягаемая высота.
Благота застонал, поднося флягу к виску. Вила врывалась в его мысли, подобно ледяному потоку. Боли не было – лишь пугающие объятия холода.
«Он просит её прекратить».
Холод отступил, и застывшая на мгновение кровь неспешно разлила тепло по телу. Медленно закипая от нахлынувшего волнения.
«Она успевает наводнить его сознание. Коснуться памяти. Он привык зваться Благотой. Родом он из долины Кантар на юго-западе. Когда его мать умирала, ему пришлось сидеть около её постели несколько дней, поддерживая свечу в её руке».
Благота усмехнулся, не в силах справиться с беспокойством. Он снова осмелился взглянуть в обесцвеченные глаза вилы, развёртывая собственные мысли.
«Ему не хочется продолжать общение таким способом. Разве ей не ведома человеческая речь?»
С новой силой его хлестнул холод. Благота упал спиной на землю, в последний момент выставляя руку с флягой в сторону. Плащ на нём откинулся, раскрывая культю с болтающимся рукавом вместо его правой руки.
Теперь ему оставалось лишь глупо посмеиваться, стараясь не сойти с ума.
«Ей, не ему решать, станут ли они вообще продолжать. Наивный человече. Она выхватывает его нутро, словно господица-дворянка в крестьянском доме – вещи. Почти сразу узнаёт, зачем он к ней явился. Ему очень плохо удаётся скрывать или не удаётся вовсе. Все его чувства, все его мысли у неё на ладони. И она хватает даже самые бесполезные, с любопытством разглядывая до мельчайших подробностей».
Благота снова сдавленно засмеялся. В этот раз чуть громче, чувствуя, как пальцы левой руки немеют и теряют чувствительность. Но всё же он поднёс трясущейся рукой флягу к губам. Брага полилась по его подбородку, смочила ворот из конопляной ткани.
Вила отвлеклась, перевела свой бесцветный взгляд на его шею и влажные дорожки, оставленные брагой. Её влияние на разум ослабело.
«Какой он глуповатый. Какой беспечный. Явился просить выполнить его желание, и желание его нечто большее, чем убрать чирей с пальца, хоть чирей у него взаправду имеется. Но что может он предложить взамен? У него с собой лишь остатки вяленого окорока и горький сливовый самогон, в который местные крестьяне придумали добавлять можжевельник. Нет-нет. Такого явно недостаточно, и он должен был это понимать, являясь сюда».
Благота остался лежать на траве, зажимая сгибом руки флягу и тщась закрыть её непослушными пальцами. Испитая брага внутри давала ложное чувство тепла, и этого хватало. Должно было хватить.
Вила сделала шаг навстречу.
«Что может предложить человек, у которого нет ничего? Пускай даже такой настойчивый?»
Благота расплылся в усталой улыбке, отводя руку в беспомощном жесте. Он честно не знал. Так и не смог придумать, взбираясь сюда.
И всё же, облизав губы, он ответил, на этот раз вслух:
– Историю. О, нет-нет, молю. Не испепеляй меня своим взглядом! История, которую я хотел бы тебе поведать, она вовсе не о том, как пастух и пастушка решили украсть поросёнка…
«Почему вила должна согласиться? Что мешает виле самой вызнать эту историю?»
– Из чувства собственной щепетильности? – предположил Благота. – Зачем пачкать чувства и мысли, беря в руки битые осколки истории, если кто-то другой может воспользоваться щадящим словом. Ведь на чужих словах всё проще.
2. Мизгирь
Осень 7021 от сотворения мира
Снег таял на волосах.
– Чего встал? – худой, как скелет, служилый натужно откашлялся и глухо прибавил: – Пошевеливайся, вырь.
В воздухе витал смог, дышать становилось всё труднее. Мизгирь отвёл взгляд от сожжённой деревни и зашагал следом. Подмётки сапог зашаркали по грязи. Над головой не смолкало карканье ворон.
Мизгирь недовольно молчал. Он устал от размышлений. Устал от происходящего. Хотелось закрыть глаза, стереть рукой увиденное. Вернуться в прошлое. Оказаться в книгохранилище Хвальницкого монастыря, в строгой тишине.
На несколько мгновений Мизгирь погрузился в воспоминания. Шелест пергамента, аккуратные письмена. Ледяная выверенность слов. Прямые указания, не требующие самостоятельного выбора.
Мизгирь ненавидел делать выбор. Но выбор нужно было делать каждый день. Каждый чёртов день. И он постоянно делал его неправильно.
Двое служилых провели его вдоль кладбища, следуя по короткой дороге. Снег облеплял золотистые и бурые листья, клонил ветви. Мизгирь кожей ощущал повисшее в воздухе напряжение, но никто из конвойных не спешил его прогонять. Каждый знал, что это бессмысленно.
Они подошли к старой церкви, окружённой кленовой рощей. Шпиль немой колокольни врезался в грозовое небо, затянутое свинцовыми облаками. Стены церкви поросли плющом. Красные вьюны цеплялись за каменную кладку, скрывали мутные оконца.
На паперти дежурил караульный. Как и двое служилых, конвоировавших Мизгиря, мужик вынашивал бедную одежду – низкую обувь и стёганый длиннополый кафтан со стоячим воротником. На коленях у караульного лежал плотницкий топор, завёрнутый в крапивную тряпицу.
Мизгирь догадывался, что отряд состоял из ополченцев и действовал на отдельном направлении. Вероятно, целью этих несчастных служило отвлечение внимания вражеской армии.
По крайней мере до тех пор, пока они не ступили на эти болота.
Караульный с бугристым лицом смерил Мизгиря взглядом, в котором читалось бесконечное отвращение: «Тебя нам только тут не хватало, выродок».
– Ну и что это?
Один из двух служилых, высокий и тощий, кашлявший всю дорогу, вполголоса ответил:
– Отгадай с трёх раз, курья твоя башка.
В дыхании служилого отчётливо слышались свист и одышка. Мизгирь подозревал у него серьёзную болезнь лёгких. Однако вмешиваться не собирался и стоял молча, устало потирая кулаком глаз. Им вдруг овладело странное безразличие.
– Мать твою раз так! – караульный сплюнул через щель выбитого верхнего зуба и злодейски усмехнулся. – Скорей уж вестники Благой Веры подхватят меня на своих крыльях и вознесут к небу, чем я стану твои загадки разгадывать. Говори яснее, Прохор.
Служивый, которого караульный назвал Прохором, снова кашлянул.
– Сдался ты вестникам, как прошлогодний снег.
– Ах, да! – караульный без весёлости хохотнул, странно дёрнулся. – Ты ведь ещё не слыхал, что с Ромашкой твоим случилось?
Мизгирь постарался сохранить безмятежный вид, но взгляд его теперь был прикован к караульному с бугристым лицом.
Рука караульного от пальцев до предплечья была обмотана тканым поясом. Вышивка на поясе указывала на приверженность его владельца к Благой вере. Мизгирь знал, что такой пояс олицетворял пуповину человека с Подателем, а также неразрывную связь со всеми молящимися ему в мире. Однако носить пояс на руке среди приверженцев Благой веры было не принято.
Прохор с трудом сдержал кашель, глаза его стали влажными.
– Что с моим племянником?
– Парню свинья задницу откусила. Эка напасть!
– Не шути так, Макарко.
Макарко снова дёрнулся, пожевал губу и сплюнул.
– Уж если кто и шутит, так это Податель. Надысь наткнулся Ромашка твой на свинью, что в болоте утопла. Хотел было достать. Не знаю, на кой чёрт. Свининки захотелось, стало быть. Ну а та и ринулась. Оттяпала идиоту ползада.
– Живой хоть? – участливо спросил третий служилый, пришедший вместе с Прохором.
Макарко дрыгнул ногой, отвечать не спешил. Прохор побледнел, вытер лоб.
– Ну, чего молчишь-то? – произнёс, сдерживая кашель. – Живой, спрашиваю?
– Живой, да вот только пока задницу ему штопали, разглядели… проклятье на нём, – половина лица Макарко сжалась в усмешке. – Потому отнесли к священнику.
Прохор отступил на шаг, мотнул головой.
– Как такое возможно? Будь трижды проклята эта дребь! Я оставлял парня в добром здравии нынешним утром. А ты мне тут болтаешь, дескать его успели сволочь в церковь на закланье?
Прохор схватился за свой кочедык на груди, висящий на кожном шнуре. Изогнутый металлический стержень блеснул вблизи бугристого носа Макарко.
– Да ты просто-напросто брешешь! Отвечай, сукин ты кот! Где мой племяш?