Ольга Гутарёва – Вырь. Час пса и волка (страница 19)

Мизгирь выскочил перед старым заросшим прудом, остановился в высокой траве.

Не сказать, что он полностью ошибся.

Барахтаясь в воде, молодой рыжеволосый юноша в чёрной одежде послушника звал о помощи. На нём, хохоча своим колеблющимся звенящим смехом, повисло сразу три водяницы. Две держали послушника за руки, третья обнимала со спины, возвращая его обратно в воду с головой. Водяницы то и дело выпускали юношу, давая ему возможность подползти к берегу, а затем снова набрасывались, уволакивая на глубину. Отчаяние юноши вызывало у них дикий восторг.

Водяницы, – или иначе говоря воскресшие утопленницы, – выглядели такими, какими Мизгирь привык их видеть. Бледнолицые и простоволосые, полуголые, в краденных у людей одеждах, они цеплялись за послушника своими худыми покрытыми бесцветной ядовитой слизью руками с отросшими ногтями.

Восковые с чёрными прожилками лица водяниц морщились от смеха.

– «Ну ты погляди на этого олуха, сама невинность», – растрогался Каргаш. – «Им стоило быть с ним бережней, но все женщины одинаковые. Только одно от мужчин и нужно».

– Ты ещё кто такой? – разочарованно выдал Мизгирь, обозленный тем, что спешил без веской надобности.

Яд с кожи водяниц, оставленный на послушнике, вероятно уже действовал. Мизгирь разглядел, что юноша был не способен двигать ногами.

– Помоги! – завидев возникшего на берегу человека, возопил послушник. – Арсений я!.. Книжный переплётчик! Из монастыря! Помо!..

Одна из водяниц, вжавшись худой грудью к виску юноши, вдавила его под толщу воды. Однако в намерения утопленницы явно не входило убийство книжного переплетчика. Выждав долю времени, водяница позволила Арсению вынырнуть и тут же лизнула его заросшую короткой рыжей бородой щёку своим бледным языком.

Мизгирь тяжело вдохнул, наблюдая за потугами Арсения выкашлять набежавшую в рот и нос воду. После контакта со слюней водяницы у попавшего впросак переплётчика совсем скоро должны были начаться паралич и помрачнение сознания.

Мизгирь скосил взгляд и строго глянул на четвертую водяницу, крадущуюся к нему по зарослям, растущим вдоль берега. На ней была одна лишь шерстяная юбка. Лицо трещало в улыбке от распирающей её весёлости. Чёрные глаза, будто залитые дёгтем, жадно блестели.

– Не советую, – предостерёг водяницу Мизгирь.

13. Благота

Первое, что увидел в предрассветных сумерках Благота, проснувшись, был медведь, держащий в пасти оторванную человеческую голову. Так ему сперва показалось. Но стоило зажмуриться и снова открыть глаза, как морок рассеялся. Над ним было всего лишь угрюмое лицо Горана, изуродованное чудовищным шрамом с левой нижней стороны. Горан стоял над тем местом, где Благота заснул в руинах церкви. Спиной в медвежьей шкуре к дверному проёму.

Рядом на земле остывал потухший костёр. Лежала порожняя деревянная бутылка. Остатки вина впитались в землю, когда он заснул. Какое расточительство.

Благота вскочил, заворошился на месте, чувствуя угнетающую тошноту с похмелья. Прошлым вечером они вдвоём с вилой вернулись с источника в церковь, и он развёл огонь, чтобы высушить вещи. Смильяна позволила ему взять подношения с алтаря, и он скоропалительно воспользовался оказией.

Теперь Благота понимал, что не стоило ему так поступать. Ведь наутро он оставался один в руинах, и над ним стоял этот сердитый пришелец. Благота захотел было выразительно выругаться, однако сдержался. Горан не двигался и будто не собирался его трогать. Просто стоял, давя Благоту своим тяжёлым взглядом, как насекомое.

– Что с рукой? – низким хрипловатым голосом спросил вдруг Горан.

– Сам отсёк, чтобы не искушала, – недовольно проворчал Благота, с подозрением косясь на топор, висящий у того на поясе.

Горан шутки не принял. Схватив Благоту за грудки, единым махом поднял того с места.

– Подымайся.

– Какого хрена? Отпусти! Где Смильяна?

Лицо Горана передёрнулось в гримасе злобы.

– Тебе известно имя?

– И что теперь? С костями меня сжуешь или без?

Благота едва устоял на ногах, стоило Горану грубо толкнуть его от себя. Помолчали, рассерженно поглядывая друг на друга. Горан чего-то ждал. Благоте потребовалось догадаться самому, прежде чем тот наконец сдвинулся с места. Горан ждал, пока он соберёт свои вещи.

– Что с лицом? – Благоту начинала злить неразговорчивость местных обитателей. – Дай угадаю. Повздорил с барсуком?

Горан издал короткий рык, сделал быстрый шаг. Благота попытался отбиться осиновой палкой, но Горан выбил её одним коротким ударом и отшвырнул в сторону, к алтарю. Схватив Благоту за шиворот, Горан поволок его к выходу. Толкнул в дверной проём, вышвыривая первым наружу.

Благота начинал нервничать.

– Брат, слушай, давай не будем горячиться…

– Я тебе не брат.

– Не нервничай, дело в том, что «брат» – это общепринятое выражение.

– В следующий раз, когда захочешь использовать что-то общепринятое – подумай тщательней.

– Отрицаешь общественные ценности?

Благота приготовился схлопотать по лицу, но Горан молча прошёл мимо, решительно устремляясь сквозь высокую траву.

Медвежья шкура остановилась под сенью раскидистых сосен.

– Следуй за мной.

– Не обижайся, но у меня нет желания составлять тебе компанию.

– Взаимно. Но она ждёт.

– Ты про?.. Ладно. Понял.

Благота подумал было вернуться в церковь за осиновой палкой, но в конце концов заколебался. Горан без лишних предупреждений продолжил путь, и Благота, решив не терять его из вида, торопливо устремился за ним следом.

***

Благота потерял счёт подъёмам и спускам. Найденная в лесу сухая ветка вместо оставленной в церкви успела обломиться, и теперь он шёл, тяжело дыша и глядя исподлобья на медвежью шкуру, маячившую впереди. Горан шёл быстро, без остановок. Они возвращались к Скале Слёз.

Благота чувствовал себя расколото после вечерней попойки. Во рту пересохло, желудок горел огнем. Сумеречный лес вокруг казался нереальным сном.

– По-моему, мы идём не той дорогой, – ворчал Благота. – И вообще, кажется, мы ходим кругами. Вижу, ты человек задумчивый. Вероятно, всё больше уходишь в себя, вот и сбился с пути… Эй, ты меня слышишь? Отвлекись ненадолго от своего избегания неопределенности, давай поговорим. Нет? Ну что ж. Видят боги – я пытался найти общий язык. Приложил для этого все свои усилия. Но ты всё равно ведёшь себя так, будто между нами кровная вражда.

Горан держал язык за зубами, и Благота принялся воссоздавать в памяти последний разговор с вилой. Он прекрасно помнил, как Смильяна сидела напротив костра, слушая его историю и вглядываясь в пляшущие языки пламени. Её тень на каменной стене позади танцевала, словно уповая на предстоящую ночь.

14. Грачонок

Низ живота сводило чудовищной болью.

«Неужели я взаправду чем-то отравилась?»

– «Бу»!

Грачонок вздрогнула, распахнула глаза. Увидев перед собой Каргаша в свете кудесовых нитей, горестно вздохнула. Говорят, человек привыкает ко всему – как видимо, зря говорят.

Бес с чрезмерно длинными руками навис над соломенным тюфяком, выставив локти в стороны как паук. В подмышках его зияли отверстия.

– «Скукотища», – Каргаш гадливо фыркнул. – «Ты, коза, с каждым днём становишься всё большей скукотищей. Даже когда я грожу оторвать тебе пальцы. Или вставить подсвечник тебе в…»

– «Нет, это ты скучный», – Грачонок попыталась сосредоточиться, как учил Мизгирь. Нужно было дышать, и дышать глубоко. – «Хоть разочек сказал бы мне что-нибудь доброе. Вот тогда бы я точно испугалась. А сейчас – оставь меня в покое. Не хочу сейчас тебя ни видеть, ни слышать».

– «Давай же, рань, жги остатки моей души своей беспощадностью!» – Каргаш драматично вскинулся. – «Ведь за всё это время я так и остался для тебя никем!»

– «Нет у тебя никаких остатков», – дрожа от боли и чувства холода, отозвалась Грачонок. – «Твоя душа уже давным-давно сгинула».

– «Ну вот опять! Мне ни одной обиды не прощаешь, когда этому лекарю всё с рук сходит», – бес снова согнул шею, пристально всматриваясь в её левый глаз, лишённый защитной повязки. – «Что же остаётся делать?»

Звероподобное обличье беса взбаламутилось, задрожало, утратило чёткость очертаний – будто рябь от удара по воде. А затем вместо Каргаша возник Мизгирь. Бес осклабился в обличье человека, начал хохотать, видя изменившееся от ужаса лицо Грачонка.

– «Ведь я-то вижу, как ты с его волчьей морды глаз не сводишь», – бес в чужом обличье пощупал себя за подбородок, поморщился. – «Как по мне он урод уродом. Однако кто я такой, чтобы с соплячкой спорить? И всё же это поразительно. У него ведь морда то и дело дёргается, а тебе хоть бы хны».

Бес принялся старательно корчить перед ней рожи. Грачонок сползла с соломенного тюфяка на пол.

– «Он творит святые дела для людей…» – она попробовала встать, перебарывая боль.

Каргаш в обличье Мизгиря сделал вид, что ложится на тюфяк. Заложил под голову руки, согнул ногу. Его глаза с вертикальным зрачком отражали слабый свет.

– «Ещё скажи, что это Податель через него творит чудеса», – нудясь от скуки, продолжал бес.

– «Как же иначе?»