Ольга Громыко – ЖЖурнальные рассказы (страница 12)
Она же видела молодого мужчину, черноволосого и светлобородого, загорелого, на медвяно-рыжем, нетерпеливо приплясывающем жеребце — княжий либо боярский сын, выезжающий застоявшегося коня. Но смотрела, не отрываясь, в одну точку — на плоский кругляшек обсидиана, пестрого камня с прозрачными жилами-ступицами, единственного оберега на моей груди.
Потом подняла серые насмешливые глаза, и в них перетекло небо с клокочущими вдали облаками.
— На кого охотишься? — непринужденный, чарующий голос, словно в продолжение давнего разговора.
Лука у меня не было. Ни копья, ни меча. Закатанные рукава легкой рубахи, распущенный ворот, потрепанные штаны, кожаный пояс без ножен.
Но я охотился.
Люди верят в таинство летнего солнцеворота. Травы и цветы обретают целебные свойства, пущенный по воде венок устремляется к суженому, души предков прилетают погреться у живого огня, а нежить вроде русалок и леших невозбранно ходит среди людей, то ли и впрямь желая навредить, то ли озорничая.
А еще люди верят, что встреча женщины и мужчины в день солнцеворота предопределена богами. Иного толкования ее словам я не видел.
— Не на тебя. — Я проехал мимо, разрывая нити судьбы, как невесомую лесную паутину, сотканную не про меня.
И вдруг, словно толчок в спину:
— Это ищешь?
Я рывком завернул коня.
Она держала ее
Я облизнул разом пересохшие губы.
— Отпусти.
Она улыбнулась — загадочно и вызывающе.
— А чем ты будешь со мной расплачиваться?
— Я не плачу воровкам, — сухо отрезал я, спрыгивая на землю.
Пальцы чуть передвинулись, словно поглаживая треугольный наконечник. Одно движение — и хрупнут, переломятся позвонки, стрела бессильно обвиснет гибким телом, вздрагивая и угасая, пока не просыплется на землю струйкой серого пепла.
Я остановился в двух шагах, протянул руку:
— Дай.
Смеющиеся глаза, короткое и быстрое:
— Отбери.
Она знала, кто я. Так и жгла дерзким взглядом, тщась проникнуть сквозь личину.
— Если ты сломаешь ее, я не смогу охотиться. — Я не просил и не угрожал. Просто говорил, не опуская руки. — Пока не взращу новую, а на это уйдет не меньше трех лет. Подумай хорошенько, человек. За три года они расплодятся вдесятеро против прежнего, и тогда даже я не смогу их обуздать.
Если взращу. Если тьма и безумие не поглотят меня прежде срока.
— А ты не боишься, что однажды, — она подалась вперед, щекотнув лоб выбившимся из венка колоском, и чуть слышно прошептала, — кто-нибудь захочет поохотиться на тебя?
Я не успел ответить — лес ожил, раскололся сотнями трещин, в которых зашуршали осторожные шаги. Они не спешили, но и не таились — вооруженные люди в бронях, с новыми оберегами навыпуск. Последним из тени выступил волхв в просторном белом одеянии. Оберег на золотой цепи лучился драгоценными камнями. Волхв торопливо окинул поляну взглядом, лишний раз убеждаясь в своем преимуществе, и, успокоенный, самодовольно заключил:
— Вот ты нам и попался, проклятый демон!
— Обычно люди называют меня иначе, — спокойно ответил я, прислоняясь к выворотню. Бугристая, пропитанная солнцем кора надежной броней закрыла спину. Светловолосая с неспешной сноровкой отодвинулась на пяток локтей — ни дать, ни взять, прикорнувшая на завалинке кошка, потеснившаяся ради севшего рядом гостя.
— Ибо не ведают твоей подлинной сути! — высокомерно возразил он. — В неведении своем они молятся подобной погани и кладут ей кровавые требы на хулу истинному богу, слепо веруя в твою власть над солнцем, ветром, дождем и громом небесным, ниспосланными свыше…
Тучи отозвались негодующим ворчанием. Я поневоле улыбнулся, глядя на заметно поскучневших воинов. Не так уж слепо.
— Я не прошу верить в меня и не мешаю верить в других. Что еще тебе от меня надобно, волхв?
— Волхвами кличь своих прислужников, холодеющих в овражной грязи, — окрысился тот, сдвигая кустистые брови, — мы разрушили твое богомерзкое капище, порубили и побросали в реку кумиров и идолищ…
— Мое? — Я издевательски повел плечами. — Я там не бываю. Те, кому я действительно нужен, находят меня и без вытесанных в дереве ликов.
— Отныне им некого будет искать, — исподлобья ухмыльнулся волхв, сверкнув холодным волчьим взглядом, — со временем люди забудут самое твое имя, ибо истинные боги — бессмертны. А ты подохнешь здесь, сейчас, развеявшись пеплом без помощи живого огня!
— Все-то ты знаешь, волхв, — медленно проговорил я, плетью воли загоняя промельк страха обратно в логово. Он затаится там, не смея блеснуть в глазах и дрогнуть в голосе, но никуда не исчезнет, не подсобляя и противнику. — Уж не обессудь, буду называть тебя по старинке, ты ведь меня тоже не больно привечаешь. А кто эта сметливая девка? Или нынче всякая коровница может ухватить мою стрелу голыми руками?
Волхв едва заметно скривил губы. Да уж, понимаю — излишне сметливая. Договорились, небось, изловить стрелу и сломать перед моим носом, ан не тут-то было! То ли просто заигралась, то ли пособника проучить надумала, чтоб ей, паршивке! Неохотно процедил:
— Бог избрал ее своим орудием, наделив особым даром.
— Попросту говоря, я — ведьма, — без тени смущения уточнила она.
Волхв поморщился, но возражать не посмел. Стрела сдерживала нас обоих. Но, чтобы сдержать саму стрелу, одного дара мало, необходимо знание.
— И кто же обучил ее ловить мои стрелы? Ты?
— Да, я! — напыщенно подтвердил он. — Мне было ниспослано видение…
Он осекся под двумя презрительными усмешками — моей и ее.
На миг мне показалось, что на поляне стоим только мы двое. Остальные не в счет, они лишь бесплотные тени неведомой игры, испытания, вещего сна, навеянного пытливым серым взглядом.
Но глухо лязгнули стрелы в чьем-то туле, выталкивая в беспощадную явь.
— Значит, ведьма, — помедлив, повторил я, — не менее богомерзкое, но куда более сговорчивое создание. Что он пообещал тебе? Деньги, власть? Избавление от костра?
Она неопределенно пожала плечами:
— А ты ничего не хочешь мне пообещать?
Волхв напрягся, стиснул кулаки, одаривая ведьму далеко не ласковым взглядом. Но я не замедлил с ответом:
— Я не плачу убийцам.
— Надо же, — оправившись от испуга, ехидно скривился волхв, — ты — да не платишь? Ты — идол воинов, идущих в бой с твоим именем на устах?!
— Я покровительствую воинам, — спокойно поправил я, — но войны затеваешь ты.
Иногда они прячутся в людях. Тогда их называют одержимыми — или святыми, не умея отличить святость от бесноватости.
Я смотрел сквозь его пустые глаза — в другие, исполненные злобного ликования. Он осклабился, догадавшись, что дальнейший разговор бесполезен; да и затевался-то ради насмешки, чтобы продлить долгожданный миг торжества.
Я узнал его. Это в него полетела моя стрела.
«Волхв» взмахнул рукой, побуждая приспешников натянуть луки. Те неохотно повиновались, но все медлили со стрельбой, переглядывались, косились на хмурое небо. Вот оно — близкое, подлинное, щетинится над головой, а нового бога что-то пока не видать, не спешит он со знамениями, утверждая в себе… Может, и нет его вовсе?
— Стреляйте же, — поторопил «волхв», чуя растущее смятение, — без стрелы он бессилен причинить вам зло!
"Почти бессилен" — мысленно поправился я. Не глядя, завел руку за спину, нащупал шершавую культю обломанного бурей сука, и в моей ладони он стал череном. Зашуршало светлое древесное лезвие, выскальзывая из ножен ствола.
Они ахнули и попятились. Люди боятся незнакомого, непонятного. Поэтому ими так легко управлять, укрепляя этот страх лживыми речами.
А ведь это всего лишь меч.
Чужое оружие побуждает схватиться за свое лучше любого приказа. Я чуть повел острием, и стрелы испуганно прыснули прочь. Я будто въяве услыхал негодующий вопль оголодавших наконечников и натужный стон древков.
Дерево не пойдет против дерева.
Тогда ему придется скреститься с железом.
Они двинулись ко мне, сжимая кольцо, хищно щерясь закаленной сталью. Я ждал, искривив губы в усмешке. Нечисть, божьим именем ведущая против бога. Смешно. Они убьют меня, до конца так и не поверив в мою смерть. А потом сложат новую красивую легенду, разом перечеркнув прежние…
И тут она разжала пальцы. Спокойно, расчетливо, с той же испытующей полуулыбкой на приоткрытых губах.