Ольга Громова – Времена года. Поэзия и проза (страница 3)
Засыпая, Велька свесила с лавки руку и погладила пушистую шёрстку своего нового друга, устроившегося под лавкой на подстилке. Завтра им обоим предстояло начать новую жизнь.
За подснежниками
До самой зимы мать на Вельку злилась. Потом поняла всё же: дочь от своего не отступится – вон, носа не кажет на порог отчего дома-то! Теперь надо было как-то преодолеть остуду, которую она, мать, сама же и затеяла. Думала долго, собиралась, примеривалась, и в аккурат на Бабий день решила к Аксинье наведаться всё же. Напекла блинов на подарок, рушник вышитый из сундука вынула, Забавушку на саночки усадила, да так на негнущихся от волнения ногах к ведунье и пошла.
Замешкавшись на пороге, она всё же постучалась.
– Здравствуй, бабушка Аксинья, – молвила она, глядя в пол, когда бабка отперла дверь. – Мы вот к тебе… с гостинцами.
– И ты здрава будь, Алёнушка, – старуха оценивающе оглядела стоящую на пороге женщину. Встретившись глазами с маленькой Забавушкой, она улыбнулась и взгляд вдруг потеплел. – Ну входите, коль с гостинцами-то…. Негоже гостей на пороге морозить.
Велька, выглянувшая на шум, враз посерьёзнела – ещё не забыла она последний разговор с матерью. Да и отвыкать потихоньку стала от неё, постепенно привязываясь к новой жизни и старухиному укладу. Нет-нет да саднила сердечко старая обида. Было и недоумение, что мать всё не идёт проведать её или попросить возвращения, но Велька гнала от себя эти мысли. Сама ведь тоже хороша оказалась – в одной деревне живут, а ни разу в родной дом не наведалась после того, как ушла…
Аксинья тем временем усадила гостью за стол, миску каши маслицем сдобрила да чаю травяного налила. Велька затеяла играть с малышкой, пока старшие разговоры разговаривать станут.
Первым делом Велькина мать повинилась перед знахаркой за язык свой, что Бабой Ягой её как-то называла, да поблагодарила за здоровых деток и за жизнь свою спасённую. Про младших узнала, что делать, чтоб не болели и побыстрее окрепли. Потом про Велькино да бабкино житьё-бытьё порасспросила да про учение. После, повечеряв с Аксиньей, укутала Забавушку, да на саночках в обратный путь повезла. С Велькой ни словом не перекинулась, однако понятно стало: теперь теплее будет. Старуха в дорогу дала ей тоже гостинчик, да наказала захаживать не только на праздники, тем самым дав понять, что зла не держит. На том и распрощались.
Мурыс, дремавший в тёплом углу за печкой, проснулся, но не подавал виду что он тут есть, украдкой изучая пришедших. Велька подметила, что Забавушку он опасается, но всерьёз не принимает. Только всё же следила, чтоб маленькая сестра ненароком не полезла за печку, не потревожила его. К Велькиной же матери мурыс присматривался и принюхивался дольше, водя ушами-кисточками и бесшумно раздувая ноздри, будто пытаясь распознать каждый запах, который она с собой принесла.
За четыре месяца, прожитых у бабки, мурысёк из неуклюжего мехового клочка превратился в поджарого ладного кота. На деревне, вопреки ожиданиям, не безобразничал, а по ночам в местной роще зайцев гонял. Дома, правда, справлялись с ним плоховато – уж больно своенравный был зверь, только Вельку он слушался, да и то с оглядкой…
Аксинья иной раз, как мурыс разыграется, чуть не до визгу ругала его, пытаясь угомонить – и ничего. А Велька один раз скажет грозно: «А ну кыш!», и вот он уже в своём углу за печкой мирно лапку вылизывает. Одно Вельку беспокоило: мурыс оказался не говорящий. Ну или она его не слышала. Аксинья, однако, успокаивала её, что не всякий зверь к человеческой речи приспособлен – может и вовсе не заговорить. Понимает и слушает – уже хорошо.
– Печёшься о нём, как о дитятке, – усмехалась как-то бабка на очередные Велькины расспросы. – Только безымянное дитятко-то у тебя! Всё «кыш» ему, да «кыш»… Нешто мать тебя так по дому гоняла?
Велька растерялась. А ведь и правда, имени мурысу за всё это время она так и не сообразила дать. Пришло всё к тому, что кроме «кыш» он и ни на что и не отзывался. Посмеялись они с бабкой над этим, да бросили имена выдумывать – так и стал безымянный мурыс Кышем.
Забот в эту пору было немного, а потому времени на обучение хватало. За зиму бабка Аксинья обучила Вельку нехитрым заговорам, литью на воске, да ещё пару зелий натаскала делать. За упражнениями ученицы она наблюдала с большим интересом, ожидая, не проявятся ли какие способности, в Купальскую ночь полученные, но пока ничего особенного не происходило.
Зелья у Вельки выходили добротные и расходились хорошо, заговоры действовали как положено, только с гаданиями поначалу заминка вышла – не всё сбывалось…
В общем, ученица оказалась способная, но… обычная. Или же дарованные папоротником свойства проявятся где-то ещё…
– Велеславушка, – как-то вечером молвила бабка. – Завтра пойдём мы с тобой за подснежниками. Обучу тебя, как их собирать и на что они годятся. Набрать их надо много, сколь найдём. С них, с подснежников, все травы начинаются. Как эти цветочки народятся – считай и весна пришла.
– А можно нам с собой Кыша позвать? – оживилась Велька. – Он подснежников-то, поди, и не видал никогда.
– Позвать-то можно, – засомневалась Аксинья. – Только пойдёт ли… Мурысы днём поспать любят, у них ночь – как для нас день.
Кыш, до того с видом хозяина шнырявший по дому в поисках не изгнанных ещё мышей, внезапно остановился и прислушался. Потом внимательно поглядел на старуху и Вельку, будто понял, что речь о нём повели. Когда же они засобирались ко сну, мурыс, против своего обыкновения, не стал проситься в лес, а свернулся клубком у Вельки под лавкой и проспал всю ночь.
Наутро, перекусив тем, что нашлось, Аксинья и Велька запаслись корзинками и котомками, заперли дом и отправились в ближайший лес. За реку идти было уже опасно – то тут, то там в некогда крепком речном льду зияли чёрные полыньи, готовые засосать неосторожных путников. Да и сам лёд пошёл поверху опасными трещинами. Вероломно припорошённый тонким снежным покрывальцем, обманчиво обещавшим надёжную переправу, этот лёд ломался и крошился под самым малым весом.
Кыш радостно скакал вокруг, по временам исчезая в заснеженных кустах и оврагах в поисках добычи. Старая ведунья не спеша вела свою ученицу по лесу, высматривая проталины на опушках. Так они обошли деревню почти кругом и вышли из леса с другой стороны. На опушке чернело несколько небольших проталинок, на которых ярко-зелёными всполохами проглядывали первые подснежники.
Казалось, чем больше Велька и Аксинья собирали их, тем больше подснежников появлялось вновь. Скоро полны были обе небольшие корзинки. Только начали они складывать белые нежные цветочки в бабкину заплечную суму, как подснежники закончились так же внезапно, как и появились. Пока Аксинья ворча затягивала ремешки на только распущенной было котомке, Велька огляделась вокруг, невольно залюбовавшись холодным великолепием суровой северной весны.
В подтаявшем, но ещё не сошедшем снегу торчали три чахлые молоденькие берёзки, и подальше, в бурой прогалине – ещё одна. Лес уже скинул свою снежную шапку, но до тепла было ещё далеко. Теперь же он стоял, чернея в весеннем морозце, с проглядывающей кое-где бурой прошлогодней листвой и тёмными подтаявшими пятнами жухлой травы. У реки белела их деревенская церквушка, и сама река издалека казалась сплошной белой лентой. А на перламутровом небе колыхались лёгкие зыбкие облака, похожие на невесомое кружевное покрывало какой-нибудь заморской царевны…
Кыш, незаметно подкравшийся сзади, лбом легонько боднул Вельку под колени, выводя из раздумий. Она хотела было побранить его, но мурыс, словно почувствовав это, виновато глянул исподлобья на свою маленькую хозяйку и положил к её ногам тушку зайца – поделился добычей.
– Кормилец ты наш, – улыбнулась Велька, сразу раздумав ругаться, погладила его по мягкой спинке, и почесала за ухом.
Кыш коротко мурлыкнул и устремился на поиски новой добычи.
Вечером, разобрав подснежники, Аксинья затеяла зелье, а Велька состряпала кулеш из добытого Кышем зайца. Главный же охотник и добытчик до того набегался за день по лесу, что, не дождавшись своей порции, развалился под лавкой и блаженно посапывал, положив ушастую голову на передние лапы. Позже и Велька, тоже порядком умаявшаяся, плотно поужинала и свернулась калачиком на лавке, свесив руку на мурысий бок.
– К теплу… – усмехнулась бабка, глядя на то, как раскинувшись спит Кыш. – Вот она и весна пришла.
Старуха поставила для мурыса миски с кулешом и простоквашей, накрыла Вельку старым зипуном, загасила лучину и, кряхтя, полезла на печь.
Круг жизни
Как только стало потеплее да лёд сошёл, засобиралась Аксинья в Заречный лес за травами. Нынче мать-и-мачеха, медвежьи ушки и медуница ведунье понадобились. А так – что найдётся. Бабка перетряхивала старые запасы трав, пытаясь сообразить, какие травы запасти в первую очередь, а Велька шуршала в небольшой кладовочке, собирая припасы.
Кыш деловито сновал по избе, путаясь под ногами – тоже в поход наладился. За этот год он вымахал почти в аршин ростом, и совсем уже не напоминал того шерстяного неуклюжего неумеху, которого вызволяли из падучих ям да колючих кустов. Научился он ямы, силки да ловушки, коих в леске за деревней было предостаточно, обходить и с ночных забегов своих неизменно возвращался с добычей – то зайца притащит, то глухаря или тетерева задерёт. Добытчик. И мышей разогнал всех. Полезный в хозяйстве зверь оказался.