Ольга Громова – Вальхен (страница 9)

– Это они все из Белой Балки, а я-то как раз в Камышовке жила.

– Папа мой пенсионер, раньше был паровозным мастером, а мама библиотекарем там работает.

– Вот как…

– Вы… что-то знаете?

– Разбомбили нашу Камышовку. Полпосёлка сразу, ту часть, что у водокачки. Марья Гавриловна… она погибла. Я точно знаю.

– Откуда? Вы не ошибаетесь?

– Её весь посёлок знает. Я помогала завалы разбирать… А муж её, можно надеяться, жив. Он же сразу, как война началась, пошёл в депо работать. Молодые в армию уходят, а он, говорят, мастер – золотые руки. Он и ночевал там частенько, прямо в депо, – до дома-то далеко. Во всяком случае, я среди погибших его не видела. Я железнодорожников многих знаю, его среди погибших не называли. Мы уходили… девять дней назад – он жив был.

Фёдор Иванович сидел, закрыв лицо руками, и молчал. Жена подошла сзади, обняла его, рядом притулилась Валя, взяв отца за руку. Всем было тяжело, и даже мысль, что дедушка, возможно, жив, не смягчала этой боли.

Долгое молчание прервал наконец хозяин дома.

– Ну что ж. Буду искать связь с отцом. А сейчас давайте решать ваши дела. Вот что я предлагаю. Пока вы останетесь у нас. Ничего, потеснимся, не возражайте. Это сейчас самое разумное. А с завтрашнего дня начну узнавать, нет ли свободной комнаты и что может быть с работой. Вы где можете работать?

– Я в прошлом медсестра, – откликнулась Зоя. – В первую германскую в санитарном эшелоне работала.

– Простите, сколько же вам лет было? – Хозяева изумлённо смотрели на моложавую гостью, казавшуюся лет на двадцать моложе Шушаны.

– Да почти двадцать три было. – Зоя улыбнулась. – У меня вон и дочке уже под тридцать. Я два года в санитарном поезде отработала. Вместе с мужем. Замуж в десятом году вышла за военного врача. А война началась – я дочку на бабушек в имении оставила и пошла с ним в эшелон. Когда его в шестнадцатом комиссовали по ранению, мы стали работать в сельской больнице в нашем же имении. Ну а потом революция… это уже неважно. В общем, я всё умею по этой части. Я и сейчас в госпиталь просилась, да пока не было госпиталей поблизости, а в город меня не хотели переводить, говорили: в посёлке нужна. А теперь в посёлке и фельдшерский пункт разбомбило. И штата, кроме меня, не осталось.

– Ну, я думаю, с вашим трудоустройством проблем не будет. Здесь полгорода – госпитали.

– Я тоже в госпиталь гожусь, – подала голос Тамара. – Не медик, правда, но ведь дочь медиков. Многое умею, за лежачими больными ходила.

– Вот и отлично. А у вас какие возможности? – обратилась к Розе Анна Николаевна.

– Я вообще-то учитель музыки. И ещё преподавала русский язык крымчакам[25] на курсах для взрослых. Знаю русский, крымчакский, немецкий. Ах да, ещё я шью хорошо и руками, и на машинке, и любой чёрной работы не боюсь.

– Я тоже много могу, – включилась в разговор Шушана. – И по сельскому хозяйству, и по рукоделию всякому, и в госпитале санитаркой могу, и до революции в лавке у отца работала – весь учёт вела.

– Отлично. – Фёдор Иванович встал из-за стола. – Давайте размещаться и спать, а завтра займёмся устройством всех дел.

Квартира Титовых формально состояла из одной большой комнаты в два окна и кухни. Когда подросли дети, комнату разгородили на две маленькие – получилось гораздо удобнее. Теперь было решено, что Валя перебирается в комнату к родителям на раскладушку, а Мишке, когда он будет приходить, станут стелить матрас в кухне на полу.

Беженцев разместили в детской. Шушану и Зою уложили на ребячьи кровати, а Розе и Тамаре соорудили два спальных места на полу. Ходить стало негде, но сейчас это было неважно.

– Днём матрасы можно скатывать и класть на кровать, тогда по комнате будет вполне удобно ходить. Ничего, обживёмся, – говорила Анна Николаевна, помогая стелить постели.

– Да что вы, я надеюсь, мы долго вас обременять не будем, – смущённо сказала Зоя. – Может быть, завтра-послезавтра уже найдём что-то.

– Так, уважаемые дамы, – подал голос отец, – давайте-ка прекратим разговоры на тему, кто кого обременяет, это дело бессмысленное. Есть данность: война. Есть две семьи и две комнаты. Значит, мы занимаемся решением текущих задач, а не реверансами. Сейчас текущая задача – спать. Остальное – завтра! Спокойной всем ночи!

Наташа. Из дневника

18 июля

Уже почти две недели каждый день ходим в степь рыть окопы и строить оборонительные сооружения. Кто подальше работает, остаётся ночевать прямо там, но наш край ближе к городу, и я стараюсь домой приходить. Хоть помыться и поспать на удобной кровати. Ухожу в степь на рассвете, прихожу затемно. Жара, пыль, руки болят, лицо и спина аж горят. Сегодня Маша Топалу упала в обморок. Забыла платок повязать и работала с непокрытой головой. С её-то чёрными волосами. В степи гораздо жарче, чем у моря. И воды мало. Попить берём с собой, а полить на голову или умыться лишний раз – нельзя, столько воды там нет. Сплю по ночам с кошмарами. Если сплю. Но иногда кажется: сейчас только дойти бы до кровати, упадёшь и уснёшь, – а на самом деле падаешь в кровать и уснуть не можешь. Мама говорит – это бессонница от чрезмерной усталости.

Она теперь работает в госпитале. Ванюшку не с кем оставить, мама его с собой берёт. Он весёлый, общительный. В подсобке не сидит, всё норовит в палаты уйти. Его и бойцы любят, и даже в командирские палаты охотно пускают. Только я боюсь: насмотрится он там всякого ужаса. Что с ним потом будет? А мама говорит: ничего страшного. Он пока мало понимает – почему у раненых что-то забинтовано или ноги-руки нету. Думает, что это само собой, потому что люди разные. Мама говорит, что для малышей лет двух-трёх это нормальное восприятие мира. А я и сама боюсь, и считаю, что так можно ребёнку психику испортить.

Нет, если у меня когда-нибудь будут свои дети, ни за что им не стану показывать раненых, увечных. Вчера я это вслух сказала, а мама со мной не согласилась. Говорит: Ванюшка подрастёт, и этот опыт воспитает в нём умение сострадать. А всё же я с ней не согласна. Зачем обязательно показывать человеку плохие стороны жизни? Может, счастливое детство – это как раз когда человек не знает ни горя, ни бед, ни своих, ни чужих?

На фронте появилось Смоленское направление. Скверная новость.

25 июля

Из вечерней сводки:

25 июля утром в районах, прилегающих к Москве, появилось 6 немецких самолётов, из коих 5 было уничтожено нашими истребителями. В ночь с 23 на 24 июля, по уточнённым данным, при налёте немецкой авиации на Москву сбито 5 немецких самолётов.

Что??! Они уже бомбят МОСКВУ?! Это что же делается? Господи, кошмар какой!

15 августа

Приказ о мобилизации военнообязанных 1895–1904 г. р. и призывников 1922–1923 г. р., проживающих на терр. Крымской АССР. Это значит, что и папа подлежит призыву! Он же 1900 года. Хотя нет, его не должны призвать – у него зрение плохое. Это что же, у нас здесь всё так плохо, что надо забирать людей старше 40 лет?

18 августа

Немцы заняли Смоленск, они уже в четырёхстах километрах от Москвы. Вчера папа обсуждал новости с товарищем, с которым они уже давно на почве шахмат сдружились[26], а мама на него шикала, чтобы не говорил так громко. Когда он совсем разошёлся, мама захлопнула окно, чтобы не было слышно во дворе. А папа говорил примерно так: «Вот результаты нашего словоблудия, нашей шапкозакидательской пропаганды и так называемого патриотизма. Вбивали всем в головы, что броня крепка… и врагу никогда…[27] А на деле? Воевать не умеем?! Скоро и нам придётся в темпе перебираться на восток. Если успеем. Мальчишек призывают! Школьников! А меня не берут, говорят: куда со зрением минус четыре. Ну скажи, Сергеич, я что, в очках хуже воевать стану? Или коней лечить не смогу? Очки бьются, да! Ну так я очков могу сейчас назаказывать, чтобы на всю войну хватило».

Мама сердится и ругает папу, что он «договорится до Колымы»[28]. Я тоже опасаюсь. Они с Петром Сергеичем как соберутся, так того и гляди что-нибудь не то скажут. Будто не знают, что тоже под борьбу с вредителями попасть могут. Как мальчишки, ей-богу.

У нас здесь всё в порядке, только настроение у меня, как и у большинства, очень подавленное. Все ждут неизвестно чего, но точно плохого – то ли эвакуации, то ли уже фашистов. И новости по радио – одна другой хуже. С продуктами полное безобразие. Дикие очереди, люди стоят часами, а в очередях то склоки, то драки, то обмороки на жаре. Работающим вообще никак не купить ничего – к вечеру нигде ничего нет. Чёрный рынок процветает. Деньги уже совсем брать не хотят – только вещи. Похоже, что нередко продают продукты, утащенные из магазинов. А милиция будто и не видит. С другой стороны, понятно же… людям надо выживать. На окопах за июль заплатили часть зарплаты деньгами, а часть – продуктами. Говорят, на той неделе дадут за первую половину августа тоже так. Это хорошо бы. Окопные работы закончатся, буду думать, куда пойду работать.

23 августа

Пётр Сергеич принёс сегодняшнюю газету «Красная звезда». В ней большая статья «Двухмесячные итоги войны». [В дневник вклеены вырезки из газеты с фрагментами статьи.]

Немецкая пропаганда называет такие фантастические цифры наших потерь: 14 000 танков, 14 000 орудий, 11 000 самолётов, 5 миллионов солдат, из них более миллиона пленных. Это такая глупая брехня, в которую, разумеется, ни один человек, имеющий голову на плечах, не поверит. Назначение этой брехни весьма определённое: скрыть огромные потери немецких войск, замазать крах хвастливых планов о молниеносном уничтожении Красной Армии, любыми средствами обмануть немецкий народ и ввести в заблуждение мировое общественное мнение.