Ольга Григорьева – Найдена (страница 53)
У меня сжалось сердце. Нужно спешить. Если не уйдем сегодня, то ночью меня силком потащат к Святополку.
Херсонесец оказался в самой последней клети. Он сидел над небольшим кованым сундучком и мечтательно оглаживал его деревянные бока. Увидев меня, Анастас вскочил и расплылся в притворной улыбке:
– Рад тебе, рад… С чем пожаловала?
Я не стала ходить вокруг да около:
– Княжна будет ждать тебя в церкви по Вечернице.
Херсонесец кинул беглый взгляд на сундучок и вздохнул:
– Что ж, пусть так.
Говорить нам больше было не о чем. И делить нечего. Я повернулась и пошла назад. В переходе маячила фигура знакомого дружинника. Еще не сменился… Словно отзываясь на мои мысли, в глубине перехода послышались торопливые шаги и звон оружия. Из темноты вынырнули двое воинов.
– Я к князю, – произнес один.
Меня отбросило к стене. Горясер!
– Что-то ты быстро вернулся, – заметил дружинник.
– Так вышло.
Горясер оставил своего спутника у дверей и скрылся в княжьей горнице. Дождавшийся смены дружинник вздохнул и, бормоча что-то под нос, пошел прочь. Я отлепилась от стены. Новый страж замер под дверью, будто изваяние.
– Жимарук! – Дверь отворилась, и из нее высунулась голова Горясера. – Зайди к князю!
Страж послушно нырнул в проем. Я мысленно возблагодарила Бога и двинулась вперед. На темном полу перед горницей Святополка распластался светлый луч. Торопясь выполнить приказ вожака, наемник не удосужился плотно прикрыть дверь. Чего это он так спешил? И о чем там говорят?
Любопытство подтолкнуло меня к щели. Зыркая по сторонам – не видит ли кто, – я приложилась к косяку.
– Их осталось немного. Из Родни все ушли, в Вышегороде – не больше сотни, в Искоростени два десятка, – деловито говорил Горясер. – Жимарук был в Ольжичах и Переяславле. Там их около трех сотен. Остальные двинулись в Перемышль и Червень…
– Это так, мой князь, – подтвердил незнакомый голос.
– Червенские города меня не волнуют, – услышала я низкий голос Святополка. – Передал ли ты мои слова верным боярам?
– Да, князь. Но…
Святополк перебил:
– А что любечский посадник?
– Туда отправились мои люди. Все будет решено к рассвету, князь.
– Хорошо. – В горнице тяжело заскрипела скамья, – должно быть, Святополк встал. – Нынче же ночью все кончится. Эти разговоры о власти Болеслава, его спесь… Я заткну ему рот. Поглядим, так ли он будет спесив, когда узнает, что все его воины полегли в сырую землю…
Святополк засмеялся. Я зажала рот ладонью. Так вот зачем ездил Горясер! Окаянный испугался поляков и опять взялся за свое! Когда же? Ах да, Горясер сказал – «к рассвету»… ,
– Тебя осудят, князь, – вдруг сказал Горясер. – Многие отвернутся от тебя. А я слышал, будто Новгородец собирает дружину. Ты сильно ослабишь свое войско и тогда не сможешь противиться брату.
Наступило молчание. Только Окаянный топал по скрипучим половицам. Туда-сюда, туда-сюда…
– Меня никто не посмеет осудить. Болеслав умрет вместе со своими слугами, мои бояре трусливы и не посмеют поднять головы, а Ярослав… – Он задумался, а потом продолжил: – Это даже к лучшему, что он собрал дружину. Всех убитых поляков спишем на его лазутчиков. Болеслав же попросту исчезнет.
– Люди не поверят…
– Двери! – вдруг заметил второй наемник. Ко мне затопали быстрые шаги. Я сорвалась по переходу, на крыльцо, через оживленный двор… Вот и терем Предславы, узорная дверь…
– Княжна! Бежим! Скорее!
Княжна подскочила ко мне. В расширившихся глазах замер страх.
– Что?! Анастас отказался?
Я замотала головой.
– Тогда что?
– Потом расскажу… А нынче нельзя ждать.. Я металась по клети, выискивая узел с вещами.
Куда он запропастился?! А время летит, подгоняет, будто плеть. Наступит ночь, и Киев покроется кровью, а по окрестным городам, встречая Смерть-Морену, завоют собаки. Когда это начнется? Может, уже началось? Может, Горясер уже вышел из мрачной горницы и собрал на дворе своих людей? Бесшумными ночными тенями они крадутся по переходам, вползают в клети… Как тогда, в доме Улеба…
– Я никуда не пойду! – Предслава уселась на кровать и, сложив руки на коленях, уставилась в окно.
Ее безрассудство всколыхнуло во мне волну гнева.
– Пойдешь! – сквозь зубы прошипела я.
– Нет. – Княжна тряхнула головой. – Пока не узнаю, в чем дело, не сдвинусь.
Я подскочила к постели и уперла руки в бока:
– Слушай, коли хочешь! Окаянный приказал убить всех поляков! Горясер уже отвез эти приказы в Ольжичи, Родню, Вышегород, Любичи, Переяславль… Болеслав умрет. И все его люди. Этой ночью поляков не станет! И нас тоже…
В этом я не сомневалась. Даже чудилась легкая, крадущаяся поступь убийц за дверью.
– Ты спятила… – Голос у Предславы стал таким слабым, что я еле расслышала.
– Я только что слышала разговор твоего братца с наемником! Надо бежать! – выпалила я и наконец увидела в углу злополучный узел с вещами.
Княжна вскочила. Поверила…
– Пошли. – Я подхватила узел и, прежде чем выйти, приложилась к двери ухом. За ней было тихо… – Ну что ты? – позвала я задержавшуюся княжну.
Она стояла посреди горницы. Ее плечи странно сгорбились, а глаза налились слезами. Я опустила узел и взяла ее за руку:
– Пошли.
– Нет. – Маленькая ладошка выскользнула из моих пальцев. – Мы никуда не пойдем. Положи вещи и ступай к Болеславу. Скажи, что я прошу его прийти.
Я ахнула. Какого рожна ей понадобился польский король? Проститься перед смертью?
– Ступай! Я приказываю тебе! – сквозь слезы выкрикнула княжна.
Я швырнула собранный узел к ее ногам:
– Приказывать будешь своим чернавкам! А коли хочешь смерти, так сиди дожидайся, а меня с собой не тяни!
– Послушай…
– Нет, это ты послушай! Я старалась ради тебя. А мне никакой подземный ход не нужен. Выйду из города, как все, через ворота. Меня-то выпустят. И Горясеру нынче не до меня. Одумаешься – вещи тут. – Я подтолкнула ногой брошенный узел. – А Анастас в церкви. Прощай!
– Неужто ты не понимаешь?! Мы знаем об убийстве и молчим! Сколько невинных жизней будет на нашей совести? Я должна предупредить Болеслава, – трясясь всем телом, выпалила княжна.
Экая жалостливая! Не видела она двор Улеба той ночью…
– Вот и предупреждай. – Я потянулась к двери. – А мне до поляков нет никакого дела.
Княжна бросилась ко мне. Тонкие пальцы зашарили по моим плечам, то ли оглаживая их, то ли ища опоры.
– Я верую в Христа, – жалобно зашептала она. – Нельзя так… Потом жить не смогу… Я дочь князя. Нельзя мне… Пойми… Останься со мной…
– Тебе нельзя, – я тряхнула головой, – так ты и крутись. А я безродная. Мне все можно.
Сбросив с плеч ее руки, я решительно шагнула из горницы. Каждый сам выбирает себе дорогу, каждый идет своим путем. Ишь ты, придумала: «невинные жизни»! А кто звал этих поляков на нашу землю?
Улица изогнулась дугой, спустилась к городским воротам и вывела в поле. Ниже блестела речная гладь. У пристани черными мурашами суетились люди, слышались неразборчивые голоса.