Ольга Григорьева – Колдун (страница 86)

Дрожащими пальцами гладя руки вновь воскресшего друга, Рамин прошептал:

– Вот и он этого хотел…

– Он? – Всхлипнув от боли, нарочитый попытался повернуться, осмотреть площадь. – Кто – он?

Рамин завертел головой. Пустые улицы печально глядели на него темными провалами. Изредка мелькали одинокие фигурки людей, а вдали за распахнутыми воротами, прячась в дождевой дымке, расстилались голые просторы роднинских полей. Только Выродка нигде не было. Словно причудился…

ГЛАВА 47

Вслед за осенью в Киев пришла зима. Накатила снежными метелями, засвистела вьюгами, завалила низкие крыши киевских изб белыми горбатыми сугробами. Все замерло, и даже людские чувства стали ровными и незаметными, будто покрытая льдом Непра. Правда, многие еще вспоминали о смерти Ярополка, шепчась по дворам, дивились столь похожему на убитого Волчьего Пастыря Владимирову колдуну-болотнику и поговаривали об измене Блуда, но без злости. Потому все удивились, когда однажды у городской стены обнаружили мертвое тело бывшего воеводы. Испуганно выпучив в темное от снеговых туч небо пустые глаза, Блуд улыбался кровавым провалом перерезанного горла.

Убийцу искать не стали. Узнав о смерти Рыжего, Владимир лишь брезгливо поморщился и велел:

– Нечего людей по холоду гонять. Пускай боги убийцу покарают.

Кого покарали боги за Блудову смерть и покарали ли – так и осталось неизвестным. А за зимой на городище нахлынула весна. В день Морены-Масленицы зазвенели по киевским дворам ручьи и звонкоголосые мальчишки босиком повыскакивали на улицы – запускать лаженные зимой маленькие ладьи. Вырываясь из мальчишечьих рук, соломенные, деревянные и плетеные лодочки бежали по ручьям, садились на мели, тонули в лужах, но, ничуть не отчаиваясь, юные кормщики тащили из домов все новые и новые кораблики.

Малушин Савел от прочих мальчишек не отличался. И ручей для своих поделок он Нашел самый быстрый. Звеня на ледяных, еще не стаявших порожках, он мчался вдоль городской стены и затем, расходясь на несколько маленьких, обегал двор колдуна. Только запущенные Савелом ладьи упорно не хотели никуда сворачивать и непременно ускользали по самому широкому руслу прямо под крепко запертые ворота. Чуть не плача с досады, паренек глядел, как одна за другой его новенькие, с такой любовью лаженные ладьи исчезают за городьбой колдунова двора, но, памятуя наставления матери, во двор не входил. И только когда большой, покрытый смолой драккар с огромными парусами из старой крашенины, прощально взмахнув узкой кормой, скрылся под воротами колдуна, Савел не выдержал.

– Только кораблики заберу, и все, – прошептал он, протискиваясь в щель меж кольями.

О колдуне в Киеве отзывались по-разному. Воины Владимира уважали и побаивались болотника, хоробры погибшего Ярополка признавали в нем сходство с каким-то Онохом и дивились его странному имени, а простые горожане перешептывались, будто этот колдун по меньшей мере братец убитого ими Волчьего Пастыря – так похож, и зло сплевывали ему вслед.

На дворе Выродка оказалось пусто и очень чисто. Не летала, тревожа душу, никакая нежить, не обмахивал ледяными крылами плененный Позвизд, не хихикал у ворот Дворовой, а кораблики Савела, словно дожидаясь своего хозяина, сбились в кучу в большой луже у дальнего угла избы.

Стараясь двигаться бесшумно, Савел проскользнул к луже и, шагнув в нее босыми ногами, принялся сгребать кораблики в подол срачицы. За считанные мгновения он собрал все свои ладьи и, прижимая драгоценную ношу к мокрому животу, собрался было вылезать, как услышал позади певучий, с хрипотцой голос:

– Что ты тут потерял, мальчик?

Боясь обернуться, Савел замер. Сзади зашуршала одежда. По мерному постукиванию деревяшки о землю Савел догадался – колдун приближается. Так гулко мог стучать только его посох. Савел многое слышал об этом посохе. Мать частенько говорила ему, что страшный, поблескивающий мертвенным светом крюк на его конце – часть колдовской силы Выродка. «Могущество этого чародея столь велико, что не уместилось в человеческом теле и вылезло на его оружии, – под гудение веретена бормотала Малуша, а собравшиеся послушать ее байки девки от страха жались друг к другу. – Этот крюк не простой – его не срубить, не сломать, а сам он и камни резать может, коли хозяин пожелает. А плоть человечью он будто масло разрезает…»

Воображение сразу рисовало Савелу облитые кровью, лежащие друг на друге изувеченные мертвые тела, а над ними с окровавленным посохом в руках зло смеющегося страшного колдуна…

Сказки были жуткими, но теперь все становилось явью! Теперь посох стучал за спиной самого Савела, а безжалостный колдун шел к нему, желая вырвать из груди его маленькое сердце!

Страх придал Савелу сил. Бросив кораблики, он развернулся и, стараясь не глядеть на Выродка, опрометью бросился к воротам. Скользкая глина поехала под его ногами. Не удержавшись, Савел отчаянно взмахнул руками и вдруг, уже падая, увидел торчащий из снега обломок старой бороны. Вернее, не сам обломок, а его острые, оскалившиеся на весь мир железные зубья. Савел извернулся, но непослушное тело летело прямо на эти усмехающиеся зубья. В последний миг. поняв, что это конец, паренек отчаянно закричал. Тотчас чья-то сильная рука рванула его в сторону, но успела только наполовину – боль пронзила не грудь, а лишь ногу Савела. Он еще успел разглядеть, как острый железный клин бороны вошел в его ногу и, вспарывая кожу, вылез с другой стороны некрасивым красно-бурым концом. А потом все окутала тьма.

Очнулся он вечером и, сразу все вспомнив, сжался в комок на твердом ложе. Он был не дома, но затянутая лыковыми повязками нога почти не ныла, и рядом с ним в маленькой, отгороженной от полыхающей жаром печи дощатой переборкой клети никого не было. «Бежать!» – забилось в голове Савела. Преодолевая головокружение, он сел и попытался спустить больную ногу с ложа. Пронзившая ее боль заставила мальчика вскрикнуть. Словно откликаясь на его крик, входная дверь распахнулась. В ее проеме холодом блеснуло острое железо. «Все. Не успел. Колдун вернулся, – падая обратно на солому, сжался Савел. – За мной пришел…»

Будь он помладше годами – непременно завопил бы, заплакал в отчаянии, но он был уже почти взрослым и хотел стать воином, а в материнских рассказах воины встречали смерть молча, сжав зубы. Едва сдерживая слезы и стараясь не думать о матери, Савел закусил губу. Только колдун почему-то не торопился рвать его на части своим крюком. Наоборот, отложил посох, подошел и легко прикоснулся длинными пальцами к его ноге:

– Не двигайся. Эта боль уймется нескоро, и хромать ты будешь всю жизнь, но коли теперь встанешь, то вовсе не сумеешь ходить!

Хромать? Савел испуганно расширил глаза. Но он же мечтал стать воем! Как же теперь… И только что без слез приготовившийся к смерти мальчишка заплакал от обиды. Уж лучше бы колдун убил его! Зачем ему жить, если мечта останется лишь глупой мечтой?!

– Почему ты плачешь? – совсем по-человечески удивился колдун. Савел сглотнул слезы. И чего он испугался? Что бы люди ни болтали, а колдун спас его. Это его рука отдернула Савела в сторону от смерти и не позволила ее проклятому жалу вонзиться в сердце, и он перевязал ему ногу, а значит, и убивать не собирался.

– Я хотел быть дружинником… – сглотнув комок в горле, признался Савел. – А как хромым…

– О-о-о, – усмехнулся колдун. – Недостаток можно превратить в достоинство. Я же не сказал, что ты станешь хуже двигаться. Многие бойцы становились великими, будучи хромыми, слепыми и даже безрукими. Для настоящего воина важен дух, а не тело, А научиться пользоваться увечьем как преимуществом достаточно просто. Только захоти.

Говоря это, он подкинул в печь сухих поленьев, и клеть озарилась льющимся из-за перегородки мягким светом. Усевшись на лавку напротив Савела, колдун устало откинул голову, уперся затылком в стену. Савел впервые видел его так близко и, желая рассмотреть получше, приподнялся на локте, вглядываясь в его спокойное лицо. Выродок оказался вовсе не страшным, немного грустным и очень-очень усталым. Так выглядят люди, прожившие долгую и наполненную невзгодами жизнь. Но он был еще молод…

Его изрезанная свежими шрамами щека подрагивала, и внезапно Савелу стало жаль колдуна. Клеть была тесной, и, протянув руку, мальчишка мягко коснулся пальцами шрама на лице задремавшего Выродка. Мгновенно согнувшись, тот отдернул голову и, оглядев испуганного Савела, глухо сказал:

– Не трогай меня, мальчик. Смерть ходит рядом – я чую ее дыхание и чувствую свою усталость. Я жив лишь потому, что еще жив мой враг, но я не уверен, что переживу его. А если ты прикоснешься ко мне перед моей смертью, твоя жизнь станет мукой…

Замолчав, он вновь откинулся назад. Савел уже не боялся.

– Почему? – вытянув шею, поинтересовался он.

– Потому что моя сила разорвет тебя… – коротко ответил колдун.

Савел хотел было спросить, как разорвет, – но дверь распахнулась, и, ежась от вечерней прохлады, в избу вошла женщина. Как все киевляне, Савел знал мерянку. Ему нравилась ее молчаливая доброта и красивое лицо, но люди поговаривали, что она продала свою душу колдуну, и никогда раньше Савел не решался даже подойти к ней. Зато теперь глядел во все глаза. Скинув серник, мерянка зябко потерла ладони и чуть улыбнулась приоткрывшему глаза Выродку. Не ответив на ее ласку, тот выпрямился: