Ольга Горовая – Хрупкий лед (страница 13)

Сашка стоял посреди темного зала и тяжело дышал. Пот градом катился по лицу и телу, щипал глаза и губы. Надрывные вдохи громко, хрипло разносились по пустому пока еще помещению.

Рано. Он рано пришел. Ведь собирался же еще зайти за Настей…　

Эта мысль окатила его новой болью. Словно он не остановился, а с размаху врезался в стену. Так больно, просто невыносимо. Он сжал веки. Сильно-сильно. Глаза пекло не только от пота. Хотелось плакать, выть в голос. Но он же мальчик. А мальчики не плачут. Они сильные. Они должны защищать девочек, это тем позволено плакать.　

Сашка вспомнил, что Вера Семеновна сказала — Настя плакала. От этой мысли и дышать стало трудно. Он пошел. Опять попытался отвлечься движением. Добрел до катка. Несколько мгновений смотрел на сверкающий лед, убеждая себя, что этого от его сияния глаза режет.　

А потом, словно наяву, услышал ее голос. Вспомнил, как она «болела» за него во время тренировок, как заставляла отрабатывать удары. И как ругалась, если Сашка, ненароком, бормотал ругательства, когда у него не получалось. Совсем, как Эдуард Альфредович. Мелюзга же, а его учила…　

Он не выдержал. Вышел на лед в сандалиях, сел на корточки, упершись спиной в ограждение. И заплакал. Заплакал так, что не мог остановиться. Тер глаза, прижимал те кулаками, но слезы все равно лились, будто сами по себе. А он не мог те остановить. Так же, как не мог теперь пойти и забрать Настю.　

Сашка ревел, как дите в песочнице, но не мог иначе. Всхлипывал, закусывал губу. И плакал. Все равно плакал. Он не знал, что теперь делать и как быть дальше. Просто не знал. Даже встать не мог. Хоть уже было холодно, и он дрожал, обхватывая себя руками. И надо было уйти, до того, как соберутся парни на тренировку. Но не выходило. Не получалось. Только эти дурацкие слезы, которые никак не желали заканчиваться, все лились, и лились. И нос сопел, и вот-вот, кажется, икота могла начаться.　

— Саша?　

Он даже не сразу услышал, что его зовут. Только когда Дмитрий Валерьевич опустился на корточки прямо перед ним и напряженно заглянул в глаза, понял, что уже не один здесь. Может, и еще кто-то пришел. И видел, как он позорно ревет, словно малолетка. Только и стыдно не было. Кроме боли и отчаяния Сашка сейчас ничего не ощущал.　

— Саша, что случилось? Что-то с мамой? — Тренер опустил ему руку на плечо, стараясь привлечь внимание. — Что с тобой?　

Он не мог внятно ответить. Только затряс головой, так, что зубы клацнули.　

— Мама… Мама… Хорошо. С ней… хорошо. Все. — Заикаясь, с трудом, с мукой, о которой уже позабыл за эти месяцы, принялся он выталкивать из себя слова. Забывая и путая, что и как говорить. — Настя…　

Сашка не держался, опять всхлипнул. Тут же зажал рот кулаком.　

Дмитрий Валерьевич помрачнел и крепче сжал его плечо. Осмотрелся.　

— Где она? С ней что-то случилось, Саш? Что? Да, не молчи же, Сашка?!　

Уж этот мужчина, столько времени проводя с ними за последние недели, точно знал, что Настя никогда не пропускает тренировок Саши.　

— Ее забрали. — Выдохнул Саша. — Все. Увез… ли. Кто-то. Не знаю. Не пустили ко мне. Даже не прощались. И куда — не знаю. — Сбивчиво попытался объяснить он, как мог. — Все. Забрали.　

Саша уставился глазами в лед. Голова казалась чужой, тяжелой, и язык не слушался. И в животе болело все так же сильно. И в груди пекло.　

Дмитрий Валерьевич помолчал несколько минут, после чего надавил ему на плечо.　

— Саш, давай, поднимайся, парень. Знаю, верю, что тяжело. И больно. Но если ты сейчас еще и заболеешь — никому легче не станет. Мать знает, где ты?　

Саша покачал головой, но поднялся, опираясь одной рукой на ограждение.　

— Давай-ка, я тебя домой отведу. На тренировке тебе нечего сегодня делать. — Решил Дмитрий Валерьевич. — Эдуарду Альфредовичу я все потом объясню. А ты дома нужнее. Маме твоей, тоже, нелегко сейчас, наверное. Она же Настю, не меньше тебя любила. Как родную　

Сашке захотелось закричать, топнуть ногой, поспорить.　

Никто не любил Настю, как он! Даже его мама. Никто! И она никого так не любила, как его. Она же его лучший друг! И была, и будет! Его!　

Но он не стал этого говорить вслух. Понимал, что Дмитрий Валерьевич прав, может и не во всем, но во многом. И он своей маме сейчас нужен. И она ему — тоже. Потому Саша послушно пошел следом за тренером.　

— Прорвешься, парень. — Негромко заметил тот. — Ты прорвешься. Сильный. И Настя твоя — сильная. Не грусти раньше времени. Постараемся узнать, куда ее перевели. Съездим, поговорите. Переписываться, хотя бы, сможете.　

И он поверил. Как-то легче стало. И отпустило внутри что-то. Он ее найдет, обязательно. А там — там они еще что-то придумают.　

Однако им так ничего и не удалось узнать. Сколько не звонила начальству Вера Семеновна, сколько не писала обращений в социальную службу его мама — никто не сказал им, где Настя. Недели шли, превращаясь в месяцы. Началось лето. Он сам, в одиночестве, даже от мамы тайком, отметил ее день рождения. С горечью, и слезами, которым уже не дал пролиться из глаз.　

Саша повзрослел после того дня. Понял вдруг, что есть вещи, на которые даже его мама не в силах повлиять. Никто не может. И что, как бы сильно ты не любил кого-то, у тебя могут отнять этого человека, не спросив, и даже не дав попрощаться.　

Он стал взрослым. Не столько физически. В душе.

приносит радость.　

Дмитрий Валерьевич с Альбертом Романовичем уехали в свою страну, и теперь первый регулярно звонил его маме. Саша продолжал ходить в секцию и надеяться, надеяться…　

Но ничего не менялось. За три месяца они не узнали о Насте ничего. А потом — в августе, его с мамой пригласили на «смотрины» в команду. Мама не заставляла, говорила, что они могут остаться и продолжать искать. Но он по ее глазам видел, что веры в успех у мамы уже не осталось. И Саша так не хотел, чтобы мама снова была несчастна как тогда, когда они ушли от папы. И не только потому, что он может упустить такой шанс. Но и из-за Дмитрия Валерьевича, который, похоже, настолько сильно ей нравился.　

Он не смог отказаться. Не смог. На их семью и одного несчастного хватит. Маме страдать необязательно. И двадцатого августа они уехали в Россию, понимая, что, вероятнее всего, не вернутся. По словам и Дмитрия Валерьевича, который приехал им помогать, и Альберта Романовича, который и звонил им, приглашая — тренера основной команды очень заинтересовались подрастающим игроком. И если только сам Сашка не подведет — его готовы тренировать и «растить» для основного состава команды.　

И он уехал, настроенный работать столько, сколько понадобится. Но с пониманием, что иногда даже осуществление самой заветной мечты не　

Ночи становились все холоднее и легкая курточка, которая сильно износилась за эти месяцы, уже не согревала, не спасала от пробирающей дрожи. Когда она находила какой-то подвал или чердак, где можно было поспать ночью, это не имело значения. Но сегодня Настя брела по улице, и холод заставлял ее зябко обнимать себя руками, а кожу покрываться противными мурашками. Она старалась не обращать на это внимание. Просто брела вперед, переставляя уставшие ноги, и убеждая себя, что осталось совсем немного. Она так долго шла. Так долго…　

Но теперь, уже немного осталось. Совсем чуть-чуть, и Настя найдет то, что ищет. Главное, что удалось вернуться в свой город.　

Так странно, тогда, весной, когда ее забрали, дорога до приюта заняла пять часов на микроавтобусе, в котором, кроме Насти, ехало еще четыре ребенка. Назад же она добирается уже четвертый месяц. Почему? Почему она такая маленькая? Почему такая глупая? Почему столько раз умудрялась теряться и идти не в ту сторону? Ведь, чего проще, иди себе вдоль трассы… Но, на самом деле, все было совсем не так просто.　

Рука болела. Не осознавая, Настя потерла плечо ладонью и поморщилась от ноющей боли. Почему-то рана никак не заживала полностью. Покрывалась коркой, вроде бы. Но из-под той, то и дело, начинал сочиться гной, а кожа вокруг давно стала одутловатой и синюшной. Впрочем, Настя уже настолько привыкла к этой боли, что, чаще всего, и внимания не обращала. А ведь именно после того, как она получила эту рану, и решила сбежать.　

Вот так, волей-неволей, но ее мысли постоянно возвращались туда, к тому моменту, как ее увезли. Неожиданно. Ни о чем не предупредив. Кода-то Настя мечтала о том, что ее документы, наконец, восстановят и она сможет общаться со сверстниками. Но то было до того, как она познакомилась с Сашкой.　

Саша… При любой мысли о нем ей так хотелось плакать, что дыхание пропадало, а в груди все, словно горело. Ей так хотелось домой, к нему, к тете Наташе. А эти люди даже не позволили им тогда попрощаться. Она плакала всю дорогу в автобусе. Тайком, чтобы никто не видел. Уставилась в окно и ни на кого не обращала внимания. Настя даже не представляла, что ждет ее впереди и, если судить о тех, кого вместе с ней везли в приют — хорошего в этом будущем было мало. А она могла думать только о тех, кто уже остался позади.

Почему?! Почему кто-то дал право чужим, незнакомым ей людям решать, как поступать с ее жизнью? Почему? Они же ничего не знают о ней, не интересуются тем, чего она хочет и о чем мечтает. По какому праву они забирают и увозят Настю от людей, которые ее любят? Которых так сильно любит Настя? От Саши…