Ольга Голотвина – Переполох на Буяне (страница 13)
– Жар-птица сидит в клетке у царя Афрана, – сказала она. – Держи клубочек, как раз до дворца доведет.
– Спасибо, бабушка, – радостно поклонился царевич. – Не зря в народе говорят: старая женщина худого не присоветует! Тут неподалеку мой конь пасется, сейчас сыщу его да поскачу жар-птицу добывать…
Яга долго смотрела в ту сторону, где скрылся в подлеске царевич. Встрепенулась лишь тогда, когда слева послышался хруст.
Над кустами возвышалась громадная волчья башка.
– Привет, старая, – баском сказал Серый Волк. – Я тут, в кустах, чуть от хохота не сдох. Коня он пойдет искать! Косточки он найдет…
– Ты съел его коня? – медленно, тяжело спросила Яга.
– Ага, – сыто рыгнул зверь и вылез из кустов. Он и сам-то был в холке чуть ли не с лошадь.
– А раз съел, – так же тяжело и размеренно сказала старуха, – так ступай за ним следом. Служи ему конем и во всяком деле помогай.
В волчьих глазах вспыхнула злоба.
– Ты что, старая, трухлявый мухомор съела? – рыкнул Серый и подобрался для прыжка.
Еще недавно Баба-Яга не стала бы с ним спорить – зачем ей это надо? Им добычу не делить, лес прокормит. А неприятности ей, старой, не нужны, она лучше другим эти неприятности устроит…
Но сейчас у нее за спиной было путешествие сквозь миры – и там она встречала кое-кого поопаснее паршивого волка!
Размахнувшись, Яга врезала хищнику клюкой промеж ушей.
– Шавка ты блохастая! – рявкнула колдунья. – С кем спорить вздумал? Я ж с тебя шкуру спущу и навыворот напялю! А ну живо догоняй царевича! Если не добудет он того, за чем в путь пустился, – ты передо мной ответ будешь держать. – Тут в ее памяти всплыли непонятные, но сильные слова, клубившиеся на страницах чужой книги. – И неча корчить из себя хтонического зверя! Тоже мне Фенрир выискался!
Чужеземные слова добили Серого Волка. Он склонил голову в знак повиновения, а затем беззвучно повернулся и пустился по следу царевича.
Старуха знала, что на этом дело не закончилось. Волк со временем постарается устроить ей пакость. Ну и что? Если есть враги – жить не скучно!
Баба-Яга подняла лицо к небу, подмигнула сама не зная кому – и с удовольствием рассмеялась.
– Какая у меня интересная дипломная тема! – блестя глазами, рассказывала Наташа библиотекарю Зое Павловне. – Образ Бабы-Яги в русских народных сказках! С детства люблю Бабу-Ягу! Она такая… такая разная! В одних сказках – страшная, хоть под одеяло прячься! В других – помогает богатырям, советы им дает, не боится против Кощея Бессмертного идти! Я в дипломе так и напишу: с одной стороны – персонификация первобытного ужаса, хозяйка зверей и мира мертвых, а с другой стороны – воплощение вековой мудрости, образ матриарха племени, вещая старая женщина… Ой, а вот эта картинка мне в детстве больше всех нравилась!
На странице книги, раскрывшейся в руках девушки, была цветная иллюстрация: крепкая старуха, стоя рядом с кудрявым синеглазым царевичем, клюкой в вытянутой руке указывает ему путь.
Показалось Наташе или нет, что Яга ей подмигнула?
Сколько волка ни корми…
А что – королевна? Изобразим и королевну. Главное – ногой за ухом не чесать. Хоть и хочется…
– А и косы-то у невестушки – чистое золото! – ахают мамки-няньки, примеряя мне кокошник с самоцветами.
Дуры. Где они на своем болоте золото видали? Я же чую запах тины. Кощей согнал кикимор наряжать невесту к свадебному пиру.
– Ох, да как же Кощей-батюшка будет супружеский долг исполнять, в его-то годы! – Это мамки-няньки уже шепотом, чтоб невеста не слышала. Но у меня не только нюх, но и слух острый.
Супружеский долг? Вот еще! Ничего мне Кощей не должен. Мои должники вообще на свете не заживаются. Я долги беру натурой – только косточки хрустят.
Эх… я ныне сам в должниках хожу. У Ивана-царевича. За сожранного коня. В наказание.
Дурак я, дурак. Не коня надо было есть, а царевича. А потом уже коня. Нет царевича – нет вопросов. Всем хорошо, все довольны… ну, кто в живых остался.
А я… Ну, что уж теперь. Слово дал… И конец теперь моей свободе. Бегай, как лось, до мокрой шкуры. А прикажут, так прими облик королевны…
В горницу запахи лезут такие, что хоть вой. Быки печеные, лебеди жареные, осетры вареные, икра черная, икра красная, икра какая-то еще… Царевич, гад, не подумал, что я голоден! Весь день их с Еленой Прекрасной на себе тащил, да еще и без седла!
От двери – чей-то почтительный голос:
– Елена-королевна, краса ненаглядная! Изволь на пир пожаловать, гости заждались, жених истомился!
Да! Да!! Кормить меня, кормить!
Вскакиваю на ноги, едва не опрокинув шандал со свечами.
– Постой, раскрасавица! – всполошились мамки-няньки. – Фату златотканую накинь, белое личико скрой…
Угу. Пока я тут буду наряжаться, там все слопают!
Елена-королевна меня учила: гляди величаво, выступай, словно пава… Какая там пава, когда в брюхе кишки от голода в узел завязались! Несусь впереди присланных за мною бояр, подобрав подол, чтоб не спотыкаться. И дорогу не спрашиваю – по запаху иду.
Трапезная огромная, гостей полно, все на меня уставились, как на пятиногого лося.
– Проследуй, свет-королевна, за стол, садись рядом с женихом.
Вот это самое – жених и есть? Фу! Набор костей! Унести бы его отсюда и закопать в укромном уголке! Могли бы и кого получше найти. Можно подумать, я каждый день замуж выхожу.
Сижу. Слуги вокруг суетятся:
– Отведай, королевна, варенья из розы да пряника печатного…
Угу. Щаз. Я целый день был в пути, а мне подсовывают пряник непечатный!
Тянусь через весь стол, обеими руками беру блюдо с запеченным бараньим боком. Тащу к себе, сметая под стол хрустальные чарки и блюда с какими-то овощами. И принимаюсь за дело. Эх, мне бы сейчас мои клыки, а не эти зубки, ровные да мелкие! Ну ничего, несовершенство восполню усердием.
Гости молчат. Я жру. А жених… Краем глаза вижу, что жених сияет.
– Какая невеста! – восклицает он на всю трапезную. – Аппетит – прямо волчий! Это вам не полудохлая заморская мамзель! Эта мне крепких сынов родит!
Мечтай-мечтай, старый хрен. Прямо сейчас и рожу, из-за стола не выходя…
А мне подливают зелена вина. Не люблю это дело, но приходится пить. Потому как гости нам с Кощеем здравицу говорят.
– Горько! – орет какой-то хряк в алом кафтане.
Нет, вы подумайте, это ему горько? Это мне горько!
Что-о? Целоваться?.. И не выдумывайте! Я застенчивая! Я скромная!
– Горько! – орет уже вся стая.
Приходится встать. Жених тычется в меня губами.
Смотрите! Любуйтесь на срамоту! При всем народе целуют меня, волчару позорного!
Знал бы заранее – сроду бы у царевича коня не съел! Да что там – вообще бы мясо жрать бросил, на репу бы перешел.
Кстати, о репе… а подать невесте вон того гуся жареного!
Хмель-то разбирает с непривычки. Закачались стены, пошли расплываться ухмыляющиеся рожи гостей.
Еще один умник вылез:
– А пускай невеста наш обычай уважит, споет о волюшке девичьей, с которой расстается…
А мне и самому спеть хочется.
Ставлю локти на стол, запрокидываю голову, ищу на потолке луну. Не нахожу, но все равно начинаю выть.
Гости притихли. А как я закончил – тот же умник говорит уважительно:
– Слов не разберу, потому как языкам ненашенским не обучен. А только песня красивая и спета с душой.
Тут и Кощей не выдержал. Хлопнул ладонью по столу:
– А и пиру конец! Пора в опочивальню!