Ольга Гапеева – Фронтовые байки, рассказанные котом полка (страница 3)
Через поля бежать было легко. Но вот показался перелесок. От него километров пять до окруженных.
Лес, который назвали Крысячьим, мне не понравился совсем. И дело не в мертвых деревьях, обломках «птичек» на покореженных сучьях. А в том, что мертвый лес… дышал. Что-то там шевелилось, подвывало, поскрипывало, шуршало. Тихо ползу по опушке, весь начеку. Лежит тело. «Двухсотый». Я видел их и раньше, но этот… двигался. Тенью подползаю. Нет, это под формой двигаются… крысы. Они! Больше некому. Какие же НЕмыши эти крысы! Вот тебе! И тебе голову прочь! И третью туда же!
Глянув на руку умершего, заметил татуировку. Нет, такой второй не может быть! Это мой братик Сахалин! А рядом, в метре от Сахалина, – его друг Кунашир! То, что от него оставили дроны и крысы! Эх, братушки… Не дошли, не удалось. Как же вы?..
А чавкающее копошение и возня все ближе. Это смерть вгрызается в тела и своих, и не своих. И крысы, ошалевшие от доступности безответной плоти. И они… окружают меня… Сцепившись с еще несколькими тварями, вскрыв их утробы, бросаюсь прочь из этого крысиного царства.
Нельзя путать прожорливых и глупых мышей с расчетливыми, упертыми, дальновидными и хорошо организованными крысами. Люди, это и для вас: запомните это!
Все же лапу мне цапнули. К утру только доковылял до своих. Меня даже подкинули к медикам. Там я тихо зализывался, заодно поддерживая усиленным мурчанием и топтанием процесс реабилитации моих братиков.
И вот Тошин крик Мертвецу:
– Сникерса везут, «трехсотый», истощение и обезвоживание!
Семь недель я ждал. Семь недель все ждали. Семь недель без еды и воды. Семь недель… Четыре человека выжили. Отец Илларион, Сникерс, Кузя и Пентагон. Четыре из пятнадцати.
Спустя несколько дней Кузю выпустили из интенсивной терапии. Как же я радовался! Кузя долго начесывал меня, а потом начал плакать… Он шептал, что они там… ели птиц, ели пойманных котов, даже крота вырыли и съели, и ему теперь страшно меня держать… А я только собирался Кузе сказать, что «Ой, неважно», как вдруг его плач перешел в хрип, и он упал…
И вот мы идем. Макар, Акира, отец Илларион, который не расстается с бутылкой… бутылкой воды. И я. Остановились на развилке. Отсюда можно дойти до санчасти и по другой тропинке до штаба.
– Что ты предлагаешь? Ты им вообще веришь? Меня знаешь как за… ли липовые ранения? – в очередной раз вопрошал Акира.
– С фига ли опять я? – кричал с предплечья его шеврон.
– Знаю. Как и меня, – не глядя на Акиру, цедил Макар. – Меня уже кто только не проклял за цинизм и черствость.
Я усиленно терся об их ноги. Путался, не давая шагнуть. Даже пытался карабкаться по ногам. Сбросили. Да обратите вы уже на меня внимание! Крыса бы вас побрала. То есть не надо, конечно, но послушайте меня! Не врут они! Я ж… знаю!
– Что скажешь, батюшка? Что крест дается по силам? – взвились Акира и Макар.
– Христу крест помог нести Симон Киринеянин. Помощь нужна и тому, кому помогают, и тому, кто помогает. Взаимно, – отец Илларион старательно разглядывал облака. – Сегодня утром Алексей Игоревич звонил. Он, собственно, про здоровье спросил, то-се, пятое-десятое. Им в отдел человечек нужен. Аккуратный, прилежный, старательный… Неболтливый.
Все трое вспомнили робкий вопрос мамы Кузи перед прощанием: «Скажите, а Кирюша… ой… Кирилл – он там делал все… правильно?»
Отец Илларион тогда кивнул:
«Кирилл отличный парень. У вас все получилось».
У Макара и Акиры тоже все получилось. Они сделали все правильно.
Этот Пентагон не разрушить
Пентагон – это пятиугольник. И здание штаб-квартиры Министерства обороны некой страны. И зампотех[9] нашего полка. А позывной этот закрепился за ним потому, что, рассуждая практически на любую тему, он говорил: «Пентагон должен быть разрушен». (
За глаза Пентагона называли суетологом, впрочем, он был в курсе. Пентагон умудрялся менять свою дислокацию быстро, как мышь. То в Ростове, то в Донецке, то в окопах. Категорически и, казалось, принципиально не уживался с собственными замами, если они не брали на себя документационную сторону службы. Работу с документами Пентагон игнорировал и презирал. Абсолютно взаимно причем. Практически любой документ сложнее анкеты грозил испортить ему настроение минимум на полдня. Зато в технических вопросах душа Пентагона находила отдохновение и отраду. С техническими вопросами Пентагон был не просто на «ты», а на «слышь, ты», чего не сказать о бюрократии.
Несколько раз на моей памяти Пентагона «сверху» хотели перевести на другую должность, но все какие-то технические заминки случались. И Пентагон зампотехничал в привычном ритме. Иногда, сидя в столовом уголке со мной на коленях и с чаем с вареньем (лучше домашним, которое из гуманитарки от хозяек), он упирался взглядом в стену, похлебывая чай и почесывая мне пузико, потом резко вставал, роняя меня, произносил сакральную фразу: «Преподобный, ты просто гений!» и уходил. Разумеется, что я гений, возражений нет. Но каким боком я гений в теме, над которой в тот момент размышлял Пентагон, он не считал нужным со мной делиться. Но я скромный и непритязательный полковой кот. Мне достаточно просто признание моего гения, в чем бы он ни состоял.
От Пентагона исходили вибрации, заводившие технику и глушащие попытки разлучить его с техникой или техниками. Никто толком не знал, чем, помимо техники и технических вопросов, живет Пентагон. Кроме меня, конечно. Я знал. Но по понятным причинам почти ни с кем не делился имеющейся информацией. Но неожиданно ситуация дала сбой.
Пентагон нередко добирался до самых крайних точек ответственности своего полка на ЛБС. В тот раз тоже была обычная его инспекция. Через пару дней он планировал уезжать в отпуск. Отпускной был подписан, билеты лежали в штабе, вещи собраны. Накануне Кузя и Сникерс пришли с отцом Илларионом в окопы к ребятам. Помочь, поддержать или удержать (в зависимости от личной ситуации). Завтра они должны были уйти. Но завтра подготовило неожиданный поворот событий в виде наступления противника и удержания маленького кусочка земли под своим контролем.
Спустя семь недель Пентагон, Кузя, Сникерс и отец Илларион, четыре из пятнадцати, были в медроте. Под капельницами в исхудавшем состоянии мысли Пентагона копошились и совещались о… нет, не о технике. А о семье. Он попросил принести ему его телефон. Набрал пароль, проверил все свои аккаунты, личные, семейные. А там… ничего. За последние пять недель. Тоша сменил капельницу. Пентагон уснул. Потом проснулся и снова уснул.
Прошло несколько суток. Пентагон лежал в отдельном закутке палаты. Кажется, на соседней койке лежал отец Илларион, но сейчас там было пусто. Заглянул Тоша.
– Дай телефон, – попросил Пентагон. Тоша хотел тут же уйти, но, подумав и посмотрев на меня, лежащего в ногах Пентагона, остался.
– Тоша, что-то не могу вдуплить, что с переписками. От жены и сыновей ничего.
– Товарищ подполковник, – официально начал медбрат Тоша, – разрешите доложить…
– Тоша, прибью…
– Ваша жена попала в смертельную аварию, погибла. Мы не могли вам сообщить, мы… мы… Ваши сыновья в курсе… Можно я пойду, товарищ подполковник? – Тоша выскользнул ящеркой. Мы остались вдвоем.
К такой технической дилемме подполковник Пентагон готов не был. Тихо-тихо я переполз на грудь к Пентагону и прижался. Его сердце стучало… ровно. Из него ровно сочилось горе. Почему здесь, на войне, в окружении, без еды и воды, пожирая пойманного крота, он выжил. А его жена погибла в двух тысячах километров от линии фронта. Это же технически неправильно!
Потом заглянул уставший начмед Акира. Присел.
– Пентагон, она погибла в ДТП. Сразу. Тормоза или как-то так. Гололед. А живете вы в городе, где родственников у вас нет, все общие близкие друзья, как и ты, тут, на войне. Первой спохватилась твоя теща. Дочь не позвонила в субботу. Потом ваши парни… – (у Пентагона два сына – военные курсанты). – У одного из них был контакт Макара. Подняли его. Макар через своих знакомых добыл инфу о смерти. Я подробностей не знаю, ты уж лучше у Макара или Заи спроси. Зай твой телефон вскрывал. Макар три дня не покладая телефона решал вопрос с похоронами. Ее кремировали. Подробности у Макара. Или у него вон, – Акира кивнул на меня, лежащего у Пентагона на груди. – Он всюду тут крутится. – («Акира, это моя служба: крутиться тут и там!») – Прости, я честно больше ничего не знаю. У меня операции сейчас.
Вечером Тоша поставил капельницы Пентагону и вернувшемуся отцу Иллариону.
– Я сегодня с твоими парнями разговаривал, – говорил отец Илларион. – По видео. Им разрешили их старшие. И с тещей. Хорошо поговорили. Они все у тебя такие славные. За тебя беспокоятся. Завтра или как тебе разрешат, можем еще раз. Батя тебе отпуск подписал с любой даты на десять дней. И слег с приступом в Доню[11].
– Угу.
– Слушай, я тебе вопросов задавать не буду, если не хочешь.
– Угу, – помолчал. – А мы… там встретимся, потом? Она же кремирована.
– Да.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что она и сейчас с тобой. Помнишь, ты говорил, что тебе жена снилась. А она уже мертва была.