Ольга Елисеева – Южный узел (страница 32)
Бенкендорф сдунул с рукава белую пушинку ковыля.
— Если бы пациентки почтенного доктора слушались его советов, ему бы не у кого стало роды принимать.
В душе Никс был согласен. Очень даже. Самому британец надоел хуже некуда: «Семейную политику попустительства мы назовём слабоумием».
«Да, я слабоумный!» Государь размахнулся и выкинул книжку в придорожную траву. Шурка с облегчением вздохнул. Положа руку на сердце, он не желал Никсу той опытности, какая отягчала его самого. Всё имеет оборотную сторону. Как бы ни была любезна Лизавета Андревна, а дважды в месяц генерал посещал даму на бульваре, чьё имя забывал сразу по выходе и вспоминал только в минуту надобности, взглянув на карточку. Зачем? Так уж. С женой нужно думать и об её удовольствиях. А удовольствие продажной красавицы — в положенных на стол деньгах. Дальше можно беспокоиться только о себе.
Словом, лучше не начинать.
Уже в Одессе, где Александра Фёдоровна жила то в городском доме Воронцовых, то на даче Рено, его величество навестил жену. После боёв под Анапой он приехал к ней на хутор. Свита располагалась по соседним домикам. Мари гуляла с придворными дамами на морском побережье. Никого. Самое время. Никс собрался с духом, вцепился в папку гравюр Дюрера, которые специально для этой цели возил с собой, и вступил в светлую спальню.
Визг радости. Приехал! Приехал! Как сейчас Мари взовьётся!
Подождём с Мари.
— Дорогая, — сказал он со всей возможной строгостью в голосе. — Я прошу тебя посмотреть эти изображения. Их делал твой соотечественник Дюрер, что должно придать тебе духа.
Шарлотта моргала, ничего не понимая.
— Предупреждаю, что они могут скандализировать тебя. Но, — Никс не справился с ролью сурового наставника и заговорил умоляюще. — Для нас есть спасение. Мы можем быть вместе. Если только ты…
— Мы вместе, — она храбро взяла папку и бухнула её на стол с силой, которая символизировала решимость.
Чтобы не смущать жену, император вышел. Сидел на летней открытой веранде на плетёном диванчике и нервно крутил расстёгнутые пуговицы на лацканах мундира. Он ожидал чего угодно: крика, обвинений в низких грехах, плача и отказа от всего. Какое-то время за дверью было тихо. Даже слышно, как в абсолютном безмолвии переворачиваются плотные листы старинной жёлтой бумаги. Вдруг раздался звук падающего стула. А за ним… неясно: мешок, что ли, свалился?
Никс распахнул дверь. Перед столом с раскрытой папкой лежала Шарлотта, разметав по полу белое утреннее платье. Она была в обмороке и, когда нюхательная соль подействовала, воззрилась на мужа страдающими глазами.
— Милый, — прошептала молодая женщина, — неужели ты мог сомневаться во мне? Я сделаю для тебя всё, что угодно. Только не заставляй меня больше это смотреть.
Если бы Дюрер не был Дюрером, его бы сожгли в тот же вечер.
Александр Христофорович был более чем доволен. На виду у всей армии государь посещал её величество. Одесса, полная иностранных представителей, готовых в любую минуту встрять в переговоры с турками — только их и ждали! — созерцала частые приезды его величества к семье, совместные прогулки по городу в экипаже и верхом на взморье. Имеющий глаза да увидит!
Всякий, мечтавший подбросить в царское седло шуструю наездницу, должен был на время проститься с надеждой. Как и те посольства, которые уже приготовили дары, чтобы сделать из фаворитки британскую или австрийскую «подданную».
Этот раунд был выигран. Но покушение на командующего под Варной говорило, что второй уже давно начат, а мы, как всегда, не поспеваем.
Имелись три нити. Турки, часть которых вовсе не жаждала тайных переговоров. Положим, Капудан-паша знает о пересылках через стену и решил устранить визави своего врага Юсуф-паши, чтобы в корне пресечь саму возможность внутреннего предательства.
Вторая нить шла к нарядным особнячкам самой Одессы, откуда выпорхнул донос на Воронцова. И третья возможность, как бы сие ни было неприятно брату Михайле, — англичане. Наши неявные противники. Если Варна падёт, будет открыта прямая дорога во внутренние провинции Порты, а оттуда к Адрианополю и Стамбулу. Покушавшийся сказал: с корабля. На корабле у нас — официальный британский наблюдатель.
Единственные, о ком Бенкендорф пока ничего не мог узнать, — турки. И, хотя именно они всех бы устроили в роли тайных убийц, начинать следовало с тех, до кого дотягивались руки.
Поэтому первое, что сделал Александр Христофорович ещё в лагере, — посетил палатку никчемнейшего из генералов, графа Александра Ланжерона. Французский эмигрант, осевший в России ещё со времён революции. Пустоголовое дитя фортуны! Судьба нянчится с такими, поскольку не может вверить их самим себе.
Завидев Бенкендорфа на пороге своего вовсе не уставного шатра — хорошо что расписные турецкие ковры не лежали у входа, — Ланжерон возликовал:
— Его величество призывает меня?
— Зачем? — опешил Шурка. — Поблизости нет ни одного французского города, покорение которого император хотел бы прикрыть французским же именем.
Ланжерон надулся. Никто не прощал ему осаду Парижа! Эти выскочки винили дальновиднейшего императора Александра Павловича за то, что тот доверил взятие города коренному французу, дабы падение вражеской столицы у жителей не связывалось с русскими именами. Ангел вступал во Францию как друг и освободитель. Его армия тоже. Видимо, теперь в цене прямота и грубость. Посмотрим, чего они добьются!
— Я вот пишу мемуары, — сообщил Ланжерон почти с угрозой. В смысле, занесу на страницы, потом сто лет не отмоетесь.
— Достойное занятие на театре военных действий, — кивнул Бенкендорф.
— Да, знаете ли, — важно согласился хозяин. — Пороховой дым способствует оживлению памяти. Такие картины перед глазами встают. Когда я ещё молодым волонтёром приехал в лагерь к князю Потёмкину…
Больше всего Шурка не любил ветеранских рассказов у костра. Врут! Бессовестно и с упоением! Екатерина с ними полонез танцевала. Светлейший князь советовался, как Очаков брать. Пуля, пробившая Кутузову глаз, предназначалась лично им. Да, и главное: всех Суворов трепал за ухо и называл своими лучшими учениками!
— …князь Потёмкин беспардонно заставил меня ждать.
«Немудрено командующему».
— На улице. Перед палаткой. С адъютантами.
«А мог бы и под арест взять. Шатаются по лагерю всякие».
— Вот он умер, а я напишу, — мстительно заключил граф. — И кто посмеётся?
— Про графа Воронцова вы тоже написали, — ввернул гость. — Но государь не поверил. Так кто смеётся? — Он смерил собеседника взглядом, не обещавшим ничего хорошего. — В следующий раз, когда соберётесь сочинительствовать доносы, вспомните, чьё ведомство их читает. Или вы вообразили, что граф Нессельроде подал бумагу мимо моих рук?
Ланжерон сел на стул. Потом встал. Потом опять сел. Его суетливые движения должны были убедить собеседника в несерьёзности, даже комичности этого человека.
— Я не виноват, — заявил он. — Меня подставили. Де Витт. И Нарышкин. Воспользовались именем. Я жертва коварства. Такая же, как Воронцов. Даже хуже. Я пострадавший. Вы должны меня защитить.
«Ещё чего!»
— Сударь, — сказал Бенкендорф устало. — Вчера на его сиятельство покушались, что на фоне доноса, не оправдавшего надежд доносителей, выглядит крайне неприятно.
Ланжерон вытаращил глаза. Ему прямо, без обиняков, заявляли, что его подозревают.
— Вы в своём уме? — сморгнув, спросил он.
— А вы? — Бенкендорф пошёл к выходу из палатки, где остановился и нарочито строго заявил: — Мои люди наблюдают за вами.
Напугал до медвежьей болезни. Если угроза исходила от одесских неприятелей графа, чего друг не исключал, то сейчас они затаятся, переждут, чтобы не быть обнаруженными. Значит, с этой стороны Михаил может какое-то время не опасаться удара.
А если не от них?
Вечером к Бенкендорфу в особняк Льва Нарышкина проник Эразм Стогов. Сам хозяин дома толокся в лагере под Анапой, а то бы удостоился от старого приятеля пары ласковых. Нашёл, с кем связаться! И на кого поднять голос!
Стогов прибыл на шлюпе «Быстрый» и намеревался, доложившись, на нём же отправиться к эскадре. Официально он сопровождал офицеров с «Рафаила» в Севастополь. Ну, и завернул по дороге.
— Каковы ваши наблюдения?
— Пишет злодей, — отозвался майор. — Рисует.
— Чего рисует-то? — не понял шеф жандармов. — У них карт нет?
— Каждую бухточку, каждую мель. Трёхвёрстку составлять можно.
— Хороший наблюдатель, — похвалил Бенкендорф. — Нам бы таких.
Стогов не почёл долгом обидеться. У англичанина — своё дело, у него — своё. Он был рад-радёшенек новому заданию. После случая на Невском остальные офицеры отделения только что не забрасывали его фантиками от конфет. Смеялись. А чего смеялись? Сами по таким местам не хаживали? Полно врать.
Вдруг шпион. Поедет на корабле Грейга. Маршрут Александера ушлые специалисты построили ещё в Петербурге.
— Зовите мне этого, Соломина-Скирдовского, — распорядился тогда Бенкендорф. — Бывший флотский. Такого и надо.
Получив от Мордвинова больше инструкций, чем мог запомнить, Стогов ринулся к Николаеву. На полторы недели опередил и императорский поезд, и своего ненаглядного британца.
Грейг, получивший все необходимые письма, принял жандарма, конечно, без восторга. Мало ли что тот нароет? Но Эразм рыл только в одну сторону. Копать под адмирала ему ещё не позволяла старая выправка.