Ольга Елисеева – Петр III (страница 64)
Любопытно, знал ли Пётр о случившемся? Его собственные дела
Такой поступок в отношении сына говорил о многом. Ведь речь шла об официальных документах. Остальное — сведения из дипломатических источников. Вездесущий Бретейль успел сунуть нос и в эту кастрюльку на дворцовой кухне. 15 февраля он писал: «Со дня своего воцарения император всего один раз видел сына своего. Многие не усомнятся в том, что, ежели родится у него дитя мужского пола от какой-нибудь любовницы, он непременно женится на ней, а ребёнка сделает своим наследником. Однако те выражения, коими публично наградила его девица Воронцова во время их ссоры, весьма успокоительны в сём отношении».
Вероятно, хлебнув лишку, «Романовна» высказала в лицо любовнику горькую правду о его мужских достоинствах. Несмотря на долгую связь, у Воронцовой не было от Петра детей; о других побочных младенцах императора тоже неизвестно. Такое положение заставило бы здравомыслящего государя дорожить имеющимся наследником. Но Пётр, будучи импульсивным человеком, игнорировал препятствия на своём пути. Он страстно хотел развязаться с Екатериной и смотрел на признание сына незаконным как на средство достижения этой цели.
Через месяц, 14 апреля, Бретейль снова вернулся к больной для императорской семьи теме: «Истинным отцом молодого великого князя является г-н Салтыков, коего царь возвратил сразу же после восшествия на престол и весьма милостиво с ним обошёлся. Говорят, что по приезде Салтыкова из Парижа император неоднократно и подолгу беседовал с ним у себя в кабинете. И, как полагают приближённые царицы, старался вынудить у него признание в благосклонности к нему Екатерины»8. Считается, что Салтыков отклонил требования императора. Рюльер передавал по этому поводу: «Он (Пётр. —
Рюльеру же принадлежит ещё одно весьма смелое предположение насчёт намерений Петра III: «Известнее всего то, что он хотел даровать свободу несчастному Иоанну и признать его наследником престола, что... приказал он привезти его в ближайшую к Петербургу крепость и посещал его в тюрьме»9. На первый взгляд абсурдность идеи очевидна. Но ещё пару месяцев назад выход России из антипрусской коалиции, возврат Фридриху II завоёванных владений и союз с ним показались бы любому здравомыслящему человеку абсурдом.
22 марта молодой император действительно отправился в Шлиссельбург, чтобы лично повидать Ивана Антоновича, и взял с собой... Екатерину. Надо думать, она весьма неохотно покинула свои покои за две с половиной недели до родин, когда внешний вид женщины, сколько ни затягивайся в корсет и ни надевай широкие платья, выдавал её с головой. Встреча с узником проходила в глубочайшей тайне. Почему Пётр повёз с собой жену? Объяснение А. Б. Каменского: «Поездка в Шлиссельбург была совместной, ведь речь шла о сугубо семейном, династическом деле»10, — не кажется достаточным. Император всячески подчёркивал, что Екатерина — уже не часть его семьи. И вдруг привлёк её к делу, о котором не сказал даже дяде принцу Георгу11.
Как и многие люди с нервными расстройствами, Пётр был удивительно скрытен, хитёр и склонен к символическим жестам. Без лишних слов он демонстрировал Екатерине крепость. То была недвусмысленная угроза. Что же до Ивана Антоновича, то решение вопроса с престолонаследием по Рюльеру — на грани гениальности. Многолетний страх перед Брауншвейгским домом, интриги иностранных дворов, тайные терзания о законности прав узника — всё уходило в прошлое. Пётр сам около двадцати лет прожил при Елизавете почти под стражей. Что мешало ему столь же пристально наблюдать за другим человеком?
Такую перспективу можно было бы рассмотреть, окажись бедный узник в здравом уме. Но пленный принц не производил впечатление вменяемого. Кейт, с которым Пётр поделился своими впечатлениями, доносил 16 апреля: «Император видел Ивана и нашёл его уже сложившимся мужчиной, однако же с повреждённым рассудком. Разговор его странен и беспорядочен, и между прочими словами сказал он, что сам он отнюдь не тот, за кого его почитают, что настоящий принц уже давно взят на небо, но, тем не менее, намерен он защищать права той особы, чьё имя ему приписывают»12.
Что касается Екатерины, то, взяв её с собой, Пётр показывал жене: без наследника он не останется, даже если у него лично и не будет детей.
Всё сказанное отнюдь не означает, что к маленькому Павлу венценосный отец относился плохо. Первое время после восшествия на престол он просто не помышлял о нём. Но Панин не оставлял стараний обратить внимание императора на своего воспитанника. Ему это удалось. «Панин... попросил принца Георгия Голштейн-Готторпского и другого принца Голштинского предложить государю присутствовать при экзамене великого князя, — писала Дашкова. — Император склонился только на их усиленные просьбы, ссылаясь на то, что он ничего не поймёт в экзамене. По окончании испытания император громко сказал своим дядям: “Кажется, этот мальчуган знает больше нас с вами”»13.
Видимо, экзамен действительно произвёл на Петра впечатление, поскольку на следующий день он захотел наградить Панина чином генерал-аншефа. Дашкова описала смятение дяди: «Он был слаб здоровьем, любил покой, всю свою жизнь провёл при дворе, очень изысканно одевался... ненавидел солдатчину и всё, что отдавало кордегардией». В ответ на «милость» государя Никита Иванович заявил, что «если ему нельзя будет уклониться от своей новой карьеры, он скорее решится дезертировать в Швецию». Император был озадачен: «Мне все твердили, что Панин умный человек. Могу ли я теперь этому верить?» Тем не менее Пётр дал Никите Ивановичу гражданский чин действительного тайного советника, а в указе по этому случаю отозвался о ребёнке с заметным чувством: «Воспитание нашего сына великого князя Павла Петровича... такой важный пост, от которого много зависит будущее благосостояние Отечества... наипаче в такое время, когда нежное его высочества сердце и дарованный от Бога разум и понятия питаемы быть имеют»14.
Из текста вроде бы следует, что «будущее Отечества» соединено с Павлом, но наследником мальчик опять не назван. Вряд ли стоит обольщаться и сценой из «Записок» Штелина: «Навещает великого князя Павла Петровича, целует его и говорит: “Пусть пока он останется под прежним своим надзором, но я скоро сделаю другое распоряжение и постараюсь, чтобы он получил другое, лучшее воспитание (военное), вместо женского»15.
Эта зарисовка тоже не говорит о намерении императора сделать сына наследником. Дав мальчику военное воспитание, вовсе не обязательно надевать на него корону. Применительно к Ивану Антоновичу австрийский посол граф Мерси д’Аржанто передавал 14 апреля слова государя: тот якобы нисколько не заботится «о его мнимых правах на русский престол, потому что он, император, сумеет заставить его выбросить все подобные мысли из головы; если же найдёт в поименованном принце природные способности, то употребит его с пользой на военную службу»16. Такую же судьбу Пётр мог готовить и Павлу.
Повисший в воздухе вопрос о наследнике, так же как и промедление с коронацией, давали богатую пищу для неблагоприятных толков и, в конечном счёте, расшатывали власть молодого монарха. Одной из причин переворота было неумение наладить контакт с гвардией. Той самой силой, которая уже на протяжении четверти века держала судьбу престола в своих руках.
Следует помнить, что недовольство армейских и гвардейских слоёв — суть разные вещи. В первом случае, лишив войска надежды на щедрые пожалования после контрибуции, Пётр залез армии в карман. Однако он совершил и давно ожидаемые шаги, которые не могли не обрадовать офицерский корпус. Император отодвинул на второй план елизаветинских назначенцев, людей придворных, штатских, ничего не понимавших в войне. Вместо них командование получили представители молодого поколения, хорошо показавшие себя в минувших сражениях.
Так, Захару Чернышёву, герою взятия Берлина, император поручил присоединиться с корпусом к войскам Фридриха II, чтобы оказать тому помощь против австрийцев. Командующим армии против Дании был назначен П. А. Румянцев, истинный победитель при Гросс-Егерсдорфе. За собой на серьёзные должности они должны были потянуть способных молодых офицеров среднего звена. Этому обстоятельству можно было только радоваться.
8 июня Румянцев писал из Кольберга Волкову: «Я уже отчаял вовсе быть для меня делу какому-либо... Вы знаете, что всякий ремесленник работе рад... В полковники и штаб-офицеры я доклад подал... разбор мой велик был... Я тех, кои не из дворян и не из офицерских детей, вовсе не произвёл: случай казался мне наиспособнейший очиститься от проказы, через подлые поступки вся честь и почтение к чину офицерскому истребились»17. Задержимся на этих словах. В феврале Румянцев побывал в столице, вызванный императором, и уехал обратно в Померанию в начале марта. Письмом Волкову он докладывал об исполнении распоряжений государя. Среди прочего было и пожелание избавиться от офицеров, выслужившихся из солдат и солдатских детей. Оно может показаться нелогичным в условиях, когда после Манифеста о вольности дворянства многие офицеры стремились в отставку, и на повестке дня вставал вопрос о заполнении вакантных мест. Однако Пётр III видел дело иначе. Наделяя русских дворян правами европейских благородных сословий, он рассматривал их как своего рода замкнутую касту: не офицерские дети не могли претендовать на офицерские чины. Тем самым нарушался один из основополагающих принципов, введённых Петром Великим, — принцип выслуги, гарантировавший социальную мобильность в империи, то есть возможность подняться по лестнице чинов на высокие ступени «Табели о рангах». Конечно, стать канцлером бывший солдат мог только теоретически, а вот получить за храбрость личное дворянство и пробиться в капитаны, командиры полка, коменданты крепости — такие примеры имелись в изобилии. Многих дворян тревожило проникновение простолюдинов в благородную среду. Иначе Румянцев не назвал бы подобных сослуживцев «проказой». Но император обязан был думать не о сословных предрассудках, а о бесперебойной работе государственного механизма. Видимо, он искренне считал, что офицеры должны пребывать на службе из чувства долга, как сказано в Манифесте. Оставляем реалистичность подобного взгляда без комментария.